Ведьмин Сын
Шрифт:
Тот год я помню, начиная с весны. До этого было то, что можно было бы назвать рабочим запоем, не в плане того, что я работал как не в себя, а в том, что моё потребление алкоголя в астрономических количествах не мешало мне функционировать, зарабатывать деньги и вести домашнее хозяйство. Выпал я ближе к марту, где-то в процессе я выяснил, что мои сочинения были поданы и в русские издательства… с чего бы меня постигла такая блажь – вероятно, слишком много пил.
Неся в себе лишь смутные воспоминания о зиме, которые были располовинены между участившимся общением с Инь и началом длительного процесса по полному перебитюю моей татуировки на левой руке, чтобы, если не скрыть безрассудность юности и её отвратное воплощение, то хотя бы сделать её визуально приемлемой.
Когда я очнулся от своей зимней спячки и осмотрел мир вокруг, то захотел обратно в объятья тёмного алкогольного бреда, укрывавшего меня от реальности. Народ ожидаемо переизбрал царя и продолжал биться в приступах «УраПоцреатизма» уже совсем непонятно по каким причинам. Вселенная непрозрачно намекала на то, что мы танцуем не в ту сторону, но ни падение железной птицы в Подмосковье, ни сваренные в кипятке люди, ни взрывы, традиционно называемые хлопками, народ разбудить не смогли. Вселенная побагровела и выплеснула шторм – колоссальная трагедия, которая уж точно должна была вырвать народ из транса «обнимай вождя в осаждённой крепости» на северных просторах нашей родины, преступно построенный торговый центр стал кострищем, унесшим в своём жерле десятки детей, это если не считать взрослых… Бунта не произошло, ничего вообще не произошло. Прошли недели… Правительство перефокусировало внимание люда с северных широт, оставшихся в шоке, на южные рубежи, где мы демонстративно положили огромный бетонный член в форме моста. Соединяя тем самым исторически нашу, но юридически варварски захваченную землю Крыма с общим телом нашей страны. Смотря в монитор, я не мог поверить, что подобная хрень могла реально сработать, но сработала.
Жизнь пошла дальше привычной поступью по мостовым, не оборачиваясь и не стремясь ожидать отставших. Столица начинала готовиться к приёму сотен чужестранцев, приедущих смотреть пинание мяча в особо крупных масштабах. Меня подобное радовать не могло: во-первых, я не люблю засилье людей в центре, а во-вторых, я весьма с сомнением отношусь к радости встречи низкоконтекстных и высококонтекстных культур, особенно в формате лютой десятидневной вакханалии – обычно это выявляет только самое мерзкое в обеих сторонах участницах. Летом, когда матушка упорхнула на самолёте в своё степное царство, я вновь остался приглядывать за домом, я был рад возможности немного пожить в одиночестве, но ситуация в городе заставляла скрежетать зубами от невозможности приблизиться к центру, где можно было быть затоптанным толпами перевозбуждённых девиц. В остальное же время жизнь была замкнута в кольцо кусающей себя за хвост, но довольной этим змеи, перемежала в себе чтение, работу, стоны Инь, несущиеся с нашего балкона над водами канала и частые поездки к моей мастерице по краскам и острым иглам.
Размеренное летнее бытие было прервано воронёным лезвием осени. Мать вернулась из степей на каталке. Ходить первое время она вообще не могла, да и в целом её состояние, мягко сказать, ухудшилось. Если под мягкостью понимать цирроз с гепатитом, идущим в подарок. В летящем золоте листвы мне виделась прогнившая позолота, осыпающаяся с трухлявого трона, а сквозняки приносили неясные запахи прелой земли. Мать забрали в больницу, благо не так и надолго… Заокеанские литературоведы хранили молчание. Русские издательства ответили вежливым отказом. Жеманные формулировки сводились к: «Очень талантливо, но рассказы не нужны, пишите роман». Роман, ага – если я смог написать абзац в год, это хороший год.
Хворь матери, издательства, головная боль – я стал невыносим и в какой-то из вечеров, в очередной раз, «окончательно» поцапался с Инь.
В наступающей зиме больше всего моих сил было отдано семейным ритуалам. Не было ни дня, кроме суточных рабочих смен, когда я не подкрадывался к матери и не целовал её в голову, а наша дежурная перекличка «-я тебя
Когда она спускалась прогуляться и посидеть на лавочке в сквере, я начинал обшаривать её комнату на предмет бутылок коньяка, спрятанных среди книг французских поэтов, а потом ненавидел себя.
Зима опала на землю крупными хлопьями снега и что-то похожее произошло внутри меня, меня подмораживало изнутри смесью стыдной отстранённости и неясной тревоги.
***
– Приехали.
Глубокий голос носителя тугой косы привёл меня в чувство.
Такси притормозило у ничем не примечательного дома, я поблагодарил водителя и, пожелав ему приятной дороги, вышел, улицезрев ободряющий кивок и «козу» на прощание. Оглядев скучное серое здание, я прочёл надпись на указателе и улыбнулся, когда-то я проводил бессонные ночи на крыше одного бизнес-центра под куполом из стекла недалеко от этого места, называя это работой. Там было забавно: я бегал по крыше, прятался от корпоративных охранников, спал и, однажды, отрезал себе кусок уха в туалете, когда не мог вынести груза моральной вины, но все те истории остались в моей славной юности, переполненной незаконными веществами, социальными экспериментами и пустотелыми переживаниями. Сейчас же я спокойный как слон. В дуэте с бутылочкой вина, набирал на табло домофона, с тем же ощущением, что в романах взламывали пояса невинности.
Дверь подъезда пропустила меня с надломленным визгом динамика, потом меня принял в объятия тесный лифт, на стенах которого красноречиво посылали власть в место её зарождения, заявляли о бессмертности панков (хоть у кого-то в душе ещё не прошли нулевые) и советовали Машку с пятого этажа по орально-фронтальным вопросам. Выходя на лестничную клетку, я был слегка выжат, пребывание в подобных лифтах для меня всегда было сравнимо с просмотром хтонического русского артхауса. И то и другое требовало на усваивание некоторых затрат внутренних ресурсов. Глянул в телефон, там была обозначена тринадцатая квартира – ну кто бы сомневался, я позвонил, когда дверь открылась, моя усталость испарилась. Фигура, представшая передо мной, залитая желтушным светом, струящимся из лампочки Ильича, была свободна, как от излишков мысли, так и от излишков одежды. Она, как-то рывком, оказалась очень близко и вместо приветствия впилась мне в губы зубами, одновременно затягивая куда-то в недра коридора.
Я бы хотел сказать, что дальнейшее управлялось моей волей, но это была бы слишком уж широкая трактовка событий. Через пару часов в дверь застучали с криками протеста – людям на карантине и скучно, и завидно одновременно. Всех можно понять… к тому же это был тот самый момент, который позволил мне исполнить номинальную причину моего приезда. Вкус у Аврелии оказался специфическим, она захотела посмотреть русский, не ужасный, не занудный, не депрессивный, не комедийный, и чтобы при этом он не являлся жёстким артхаусом. Полагаю, этот запрос был создан для того, чтобы меня обезоружить, но не вышло. Ухмыльнувшись, я сказал, что к перечисленным требованиям готов добавить ещё и мета-отсылку на нынешнее положение в стране и поставил «Закрытые пространства».
***
Солнце слепит меня, я отвожу взгляд от выгоревшего синего холста с проплешинами облаков и облизываю непонятно откуда взявшееся у меня в руках мороженое ярко-оранжевого цвета. Среди людей снующих по площади я вижу мать, стоящую у входа в огромный торговый центр, начинаю двигаться в её сторону, по дороге случайно сталкиваясь плечами с прохожим, повернувшись, понимаю, что это люди из археологической экспедиции. Пара парней, вспотев на солнце, тянет в сторону центра большой диван с красной обивкой.