Военкор
Шрифт:
Сева следил за дорогой. Только когда миновали очередной блокпост, и впереди раскинулась долина, он повернулся ко мне.
— Так, Алексей, слушай внимательно. Там нельзя просто так спрашивать, что думаешь. Забудь слово «террорист». Не говори «Хезболла», если тебя об этом не просят. Говори «Движение», «Сопротивление», «соратники». Если будет упоминание о палестинцах, не вздумай спрашивать, кто кого и для чего тренировал. Понял?
— Понял, — я кивнул.
— Слово Израиль вычеркни, если не хочешь выглядеть как дилетант. Говори «внешние силы», «оккупационные структуры», «те,
Он вытащил из внутреннего кармана сложенный пополам листок и протянул мне.
— Вот краткая раскладка. Не вздумай с ней светиться. Кого как зовут, кто за что отвечает, кто как называется — всё там. Что можно, а что нельзя — тоже.
Я взял лист. Пробежался по строкам. В нём было плюс-минус всё то, что Сева уже успел сказать.
Сева помолчал, посмотрел вперёд. До места оставалось минут десять. Когда машина сбавила ход на затяжном повороте, он вновь повернулся ко мне.
— Удостоверение при тебе?
Я кивнул и хлопнул по нагрудному карману рубашки.
— Снимки делай, но если кто-то просит убрать камеру — убирай и не пытайся спорить. Здесь один лишний кадр может испортить всё. И запомни, если кто-то попробует давить или начнёт тебя проверять — дай сказать за тебя мне.
Он снова помолчал.
— И да. Если вдруг что-то случится, и ты останешься один, то не ищи меня. Добирайся до «Белого дома» или посольства. Главное — не иди за чужими. Даже если они говорят по-русски.
Мы приближались к месту, где нас должны были встречать. На границе нас ждал представитель «Хезболлы» — высокий мужчина в безупречно выглаженном сером костюме, с аккуратно подстриженными волосами и вежливой улыбкой. Он говорил по-английски с лёгким акцентом, представляясь, как Аббас. За его спиной стояли двое охранников в гражданской одежде, но с настороженными взглядами.
— Добро пожаловать, господа, — сказал он, открывая дверцу внедорожника. — Надеюсь, поездка была приятной.
Мы сели в машину, оставив свой пикап. На охране бойцы Хезболлы оставили молодого парня с АКМ и сигаретой в зубах. По нему было видно, что он рад этой миссии.
Проехав несколько минут, мы оказались на территории, которую Аббас назвал «центром встреч». Это было большое поместье, окружённое высокими стенами и скрытое от посторонних глаз. Внутри раскинулся ухоженный сад с апельсиновыми деревьями, фонтанами и мозаичными дорожками. На фасаде главного здания развевался жёлтый флаг с зелёной эмблемой — автомат Калашникова, поднятый вверх, надпись «Хезболла» и цитата из Корана про избранность этой партии Аллахом.
Нас проводили в просторную гостиную с мягкими диванами и коврами ручной работы. Аббас предложил нам чай или бедуинский кофе. Мы выбрали кофе, поданный в маленьких фарфоровых чашках.
— Наш лидер скоро присоединится к вам. Он ценит возможность обсудить важные вопросы с представителями прессы вашего государства, — сообщил Аббас.
Я кивнул, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри чувствовал нарастающее напряжение.
Сева сидел рядом, внимательно наблюдая за обстановкой. Время тянулось медленно, пока мы ждали встречи. В отличие от Севы я понимал,
Примерно через полчаса Аббас, наконец, подошёл и пригласил нас следовать за ним. Я знал, что затягивание ожидания — классический ближневосточный дипломатический приём. Тонкий способ подчеркнуть, что ты в гостях, и темп задаёшь не ты, а хозяева. Ровно как не ты устанавливаешь здесь правила.
Мы прошли по прохладному коридору с выложенным мозаикой полом и оказались в просторной приёмной, заставленной книжными шкафами и низкими диванами вдоль стен.
В центре сидел Мухаммад Хусейн Фадлалла, один из наиболее влиятельных шиитских богословов региона, духовный наставник и идеолог движения Хезболла. Я поймал себя на мысли, что этот человек одним своим словом мог влиять на судьбы целых поколений.
Он был невысок, с широкой грудью и плечами. Белая борода мягко обрамляла лицо. Чёрный тюрбан служил знаком его происхождения из семьи, ведущей родословную от самого пророка Мухаммеда. В шиитской традиции такой тюрбан носили сеиды, потомки пророка по линии его дочери Фатимы и внука Хусейна. Это факт придавал их проповедям особую духовную легитимность.
Фадлалла поднялся, коротко кивнул в знак приветствия. Его голос оказался негромким, но уверенным, такой бывает у людей, привыкших говорить мало. Но так, чтобы к каждому сказанному слову прислушивались особо.
— Ахлан ва сахлан, — произнёс он по-арабски, а дальше перешёл на английский. — Рад видеть вас.
Следуя ближневосточной традиции адаб, он первым поинтересовался здоровьем моих родителей, спросил, легко ли далась нам дорога, и даже отметил переменчивую погоду в долине Бекаа.
— Благодарю, они здоровы. Передают вам своё уважение. Погода, конечно, жаркая, но мы уже привыкаем, — ответил я.
Ложь — необходимая деталь дипломатии. Родителей я не видел и даже не знал, живы ли они. Но таков был местный ритуал. Вежливость здесь была выше всего.
Когда круг формальностей был соблюдён, Фадлалла перешёл к делу. Сообщил то, что хотел донести через меня советскому народу.
— Мы создаём не просто политическую партию. Это движение за справедливость и право быть свободными на своей земле. Мы несём ответственность перед бедными, перед вдовами и сиротами, которых оставила война. Мы хотим порядка и хотим наводить его на нашей земле.
— И как вы видите роль Советского Союза в этом процессе? — спросил я, держа блокнот на коленях.
Фадлалла несколько секунд внимательно смотрел на меня, прежде чем сказать.
— СССР не просто государство. Это символ сопротивления империализму. Мы уважаем, что вы не отворачиваетесь от нас, как другие. Понимаем и вашу сдержанность. Но даже одно слово поддержки в такое время — весомый вклад в наше правое дело.
Я опустил взгляд, делая пометку в блокноте. Одновременно собрался с мыслями. Потом посмотрел на Фадлаллу.
— Я могу задать прямой вопрос?
Он кивнул.
— Как вы относитесь к тому, чтобы отстаивать своё право… не совсем в рамках правового поля? Все ли средства допустимы, если цель — освобождение и защита народа?