Воронка
Шрифт:
– Родина должна быть вам так же близка, как мать. Родина – от слова «родная», не забывайте это. Все ее богатство, сбереженное вашими предками, хранится в ваших сердцах.
Это была долгая, монотонная, но героическая речь человека, который убежден в правдивости своих слов. Слушать его было интересно, а каждое произнесенное слово пронзало и вызывало мурашки. Грозным маршем неизмеримого пафоса его речь вторгалась в разум слушателей.
– Страна нуждается в добровольцах. Вы единственные, на чьих плечах стоит Германия. Мы – это Германия, а Германия – это мы.
Довершив свой призыв, он поблагодарил за внимание, и вместе с другими удалился из аудитории. Попросив еще раз прощение за отнятое время, ректор вышел последним и закрыл дверь. Стук офицерских сапог еще долго слышался в коридоре.
–
– Мистер Химмель, почему мы? В прошлом году были мобилизованы несколько миллионов человек. Где они все?
В помещении воцарилась гробовая тишина. Аудитория наполнилась солнечным светом, прорезавшимся через окно. В ярком луче виднелась невесомая пыль, витающая в воздухе. Студенты, почувствовав трепет, переглядывались. Преподаватель покачал головой:
– Один только Господь знает, где они. Давайте продолжим лекцию.
Вернер и Герхард посмотрели друг на друга.
– Мы проигрываем войну, дружище. В окопы нужно свежее пушечное мясо. – Тихо произнес Герхард. – Слава богу, что пока только добровольцы.
– Да… Но кто-то еще месяц назад уверял меня в наступлении и скором окончании войны.
– Никто ведь не мог предполагать, что Франция выстоит и остановит нас под Верденом. Неужели они все мертвы?
– Кто? – переспросил Вернер.
– Все те миллионы, кто служил в нашей армии.
– Я не знаю, Герх.
– Как я вам уже рассказывал – Громко начал мистер Химмель, – история человечества всегда повторяется. Ведь когда-то подобное уже происходило.
– Что вы имеете ввиду?
– Давайте обсудим гонения на бонапартистов в следующий раз и вернемся в более раннее время, в молодость Наполеона, когда он был в зените славы. История нашего города, а именно университета неразрывна связана с императором Франции и войнами того периода. Много лет назад студенты нашего университета поднялись на борьбу против Наполеона. Они добровольно сменили лекционный зал на палатку, а письменное перо на винтовку.
– И что с ними произошло мистер Химмель?
– Это случилось в 1806 году. Прусская армия сражалась против армии Бонапарта, но потерпела сокрушительное поражение. Сильное сопротивление французам оказали именно студенты из Йены. Те из них, кто выжили в той войне, организовали студенческое братство.
– Братство университета Йены! – сказала девушка по имени Эрна.
– Да, именно оно. Братство, в котором состоят многие из вас, было создано вашими предшественниками. И, – учитель выдержал небольшую паузу, – я от всего сердца желаю, чтобы вам не пришлось пережить то же, что и им. Фамилии основателей вы все видели на стене в главном холле университета.
– Я наизусть всех и не назову. – Раздался голос.
– Мистер Химмель, а когда умер последний из основателей?
– Ох, это было очень давно. Наверно, когда еще ваши дедушки и бабушки были в вашем возрасте.
Аудитория оживилась.
– Сегодня братство полностью себя дискредитировало. – Выпалил Вернер чуть громче, чем ожидал и сам испугался собственного голоса. Этими словами он обратил на себя всеобщее внимание.
– Таким как ты неудачникам, кого судьба обделила интеллектом и внешностью никогда не понять настоящих патриотов. – Сказала Эрна и встала на защиту тех парней, кто числился в студенческом братстве в настоящие дни.
Вернер внимательно посмотрел на девушку и покраснел от злости. Гром и молния не вызвали бы у него таких эмоций, как сказанное. Волна ярости захлестнула его изнутри, но внешне он старался не подавать виду. Ему хотелось вскочить и в манере скандального политика вылить целую речь, но что-то изнутри сдерживало его от ответной реакции. Он промолчал и, потупив взгляд, отвернулся, приняв поражение в еще не начавшейся дискуссии. Эрна не спускала глаз с Вернера и это заставило его все же ответить ей:
– Настоящие патриоты – это только те, кто прошли через горнила сражений. – Вернер пересилил себя.
– Категоричность взглядов говорит об узости мировоззрения. – Сказала Эрна и с высокомерным прищуром взглянула на Вернера. – Ты считаешь себя богом, Гольц? С каких пор ты решаешь: кто патриот, а кто нет. И если уж следовать твоей категоричной логике, то Гетте и Бетховен недостойны зваться патриотами. Да ведь ты оскорбляешь все великие умы всех наций.
В аудитории воцарилась гробовая тишина. Десятки глаз переметнулись на Вернера и ждали от него ответа. Вернер внимательно слушал девушку, и сразу же ответил ей:
– Когда пишется музыка или картина, то творец не опасается за свою жизнь.
– Мы с тобой говорим об искренней любви к Родине, а не о страхе за жизнь, хоть это и важный фактор для человека. Но все же не имеющий никакого отношения к патриотизму в целом.
– Это существенный фактор, – Вернер зацепился за единственно сильную сторону своей заведомо обреченной позиции, – ведь есть большая разница между тем, что ты отдаешь своей стране: душу или жизнь.
– А разве человек способен полюбить Родину исключительно глядя в лицо смерти? Ты это пытаешься сказать?
– Нет, не пытаюсь.
– Тогда почему ты так не уважаешь деятелей культуры, которые пишут арии войнам, при этом не воюют сами. Для тебя их деятельность – дискредитация?
– Ты все перепутала. Я совсем не это хотел сказать.
– Если бы ты в своей жизни не разбрасывался столь резкими обвинениями, а развивался как многие другие, то тебя не мучили бы столь простые вопросы. Я не знаю как ты, Гольц, а я люблю свою Родину и мне для этого необязательно целовать землю под обстрелом. Я пошла по другим стопам – танцы. Тебе никогда не понять, какие прекрасные чувства я испытываю, когда выступаю с танцевальными номерами перед публикой. В прошлом году я победила на конкурсе во Франкфурте, и это дало мне понять, что я хорошо делаю свое дело. И для меня ценно, что я вношу хоть и ничтожный, но все же вклад в судьбу своей Родины. А совсем недавно мне предложили станцевать в госпитале для раненых солдат, и я согласилась, потому что знаю, что во мне есть силы разжечь огонь в их замерших сердцах. И когда я исполняла народный танец, в их глазах я прочитала слово «жизнь» и этого мне было достаточно, чтобы почувствовать себя счастливой. Я увидела, как, следя за моими движениями, эти несчастные мысленно возвращаются из того кромешного ада, где побывали и начинают верить, что война на мгновение ушла, а вокруг них мир и спокойствие. И я смогла пронести своим искусством солнечный свет во мрак их души. Хочешь – верь, хочешь нет, но я всем сердцем горжусь собой за это. И если предположить, что хотя бы один из них в тот вечер заснул с мыслями обо мне, то я не зря живу на этом свете. Хайнц в прошлом месяце выиграл на дистанции два километра в Тюрингских забегах. Так же он взял бронзу по борьбе. И его никак нельзя назвать меньшим патриотом, чем тех, кто сражается на фронте. Только он сражается не с винтовкой, а со своим телом, насилуя его каждодневно на тренировках. Я своими глазами видела, как он преданно борется за честь своего университета, не жалея себя стремится к цели. А ты, Гольц, что ты сделал для того, чтобы считать себя достойным звания патриота? Позволь я отвечу за тебя – ничего, ты ничего не сделал, потому что такие как ты способны только осуждать других и паразитировать на их достижениях, ничего не создавая. Ты всегда лжешь на всех, как сделал это с доблестными членами университетского братства и покрываешься черной злобой от собственной никчемности. Ты ни одного имени не можешь спокойно произнести, потому что тебя переполняет внутренняя зависть к чужим плодам, в тот момент, когда твоя жизнь пуста и ничего собой не представляет. Ты говоришь о действиях солдат, как о настоящем проявлении любви к отчизне, но я не вижу тебя в призывном пункте, а наблюдаю разглагольствующим в тихой и спокойной аудитории. Ты не способен ни написать произведение, ни выстрелить во врага. Ты еще совсем глуп и юн, чтобы с тобой можно было разговаривать на эту тему.