Вороны
Шрифт:
Пациенты сновали туда-сюда по коридору, словно они как и Дима не могли найти себе места, а может, просто со скуки. Некоторые сидели на удобных диванчиках, кто-то смотрел телевизор, что расположился на стене.
Первый миф об ужасных условиях психиатрических клиник был благополучно развеян: тут никого не привязывали к кровати, не одевали в смирительные рубашки, не пичкали насильно сомнительными препаратами, нигде не раздавались натужные крики безумцев. Это больница оказалась всего лишь мирным, немного старомодным стационаром, где лечились люди, которые
– Осваиваешься? – раздался за его спиной вопрос. По смешному высокому голосу Дима понял, что тот самый «Сеня».
Пришлось обернуться и ответить.
– Да.
Собеседник немного смутился от подобного односложного ответа.
– Ты не подумай, я в друзья не набиваюсь, – пояснил он. – Просто я понимаю, каково это – оказаться здесь первый день. Ты отрицаешь и думаешь, что жизнь сыграла с тобой злую шутку.
Диме нечего было ответить, кроме мрачного «угум». Он чувствовал себя разбитым. Из всех благ мира он отчаянно нуждался в сигарете и кофеине. Только в них, потому что знал – другое для него недоступно. Для него больше недоступно чувство счастья и наслаждения. Ему казалось, что потонув однажды в пучине самокопания и глубокой тоски, уже не всплывешь обратно.
– Где здесь туалет? – единственное, что Дима спросил у Сени.
– А. Туалет возле девятой палаты. Справа.
– Спасибо.
– Хей! – Диму окликнули, когда он уже развернулся. – А зовут-то тебя как?
Дима хотел стереться с карты мироздания, а его спрашивали про имя. В этом была доля жестокости. А ещё он очень хотел в туалет и не был настроен на разговоры. И все же, из обыкновенного приличия, он назвался.
– Я Дима.
– Увидимся в палате, Дима!
Чудак.
К этому времени как раз начали развозить завтрак: картофельное пюре с котлетой и малиновым компотом. Диме кусок в горло не лез. Еда встала поперёк глотки.
Женщина, развозившая и выдававшая завтрак, еще несколько минут стояла на пороге палаты и цепким взором следила, чтобы пациенты не «филонили».
– Я все вижу! – грозным (для проформы) голосом сказала она, поймав одного из пациентов, который отставил от себя еду, с поличным. – Ешь сейчас, потом уже будет невкусно.
Впоследствии Дима узнал, что эта женщина (тетя Рита) – кухарка, которой, помимо всего прочего, вверили такую важную задачу как назидательный присмотр за больными.
Нет, здесь, конечно, можно было отказаться от своей порции, но такое не приветствовалось – наверняка в случае нескольких отказов обо всем будет доложено лечащему врачу.
Дима быстро умял картошку и полкотлеты, чтобы поскорее насытить свой желудок. Как бы Диме не хотелось отказаться от еды, наслушавшись свой капризный бастующий против всего мозг, а желудок надо удовлетворить хотя бы половиной тарелки. Пресный вкус картофельного пюре отлично перебивался компотом, поэтому Дима особо не жаловался.
Ближе
Его ждали на первом этаже в холле, возле диванчиков.
Это была мать.
Увидев своего бледного, осунувшегося сына, она встала, приложив руки ко рту, и со всхлипом бросилась его обнимать.
– Дима, Димочка, – она крепко сжала его в объятиях, не ожидая, что он ответит тем же хотя бы из любезности.
Дима нашел в себе силы только на то, чтобы поднять одну руку и придержать пораженную горем мать. Когда они отстранились, она вытерла слезы рукавом брендового пиджака, в кои-то веке наплевав на излишнюю осторожность по отношению к подобным вещам.
– Прости меня, прости, мой мальчик. Я была так к тебе невнимательна… – дрожащим голосом скороговоркой говорила она. – Это все моя вина, не доглядела. Пожалуйста, прости меня, сынок.
Это был первый раз, когда мать сама извинялась перед ним, побуждаемая чувством совести.
Конкретно на этот слезливый, путанный монолог Диме нечего было ответить.
– Присядем.
Они присели на диванчик, на котором стояла знакомая Диме переноска. Подавая активные признаки жизни в виде громких «мяу», в ней зашевелился кот.
– Я принесла тебе Ириса. Я подумала, что он поднимет тебе настроение. Дим, только не молчи, не молчи, пожалуйста.
Дима достал кота из переноски и, взяв его на руки, прижал к себе. Ирис никогда раньше не покидал квартиры, он и улицы-то не помнит: Дима спас его во дворе от бродячих собак, когда тот был котенком, поэтому сейчас его тучное тело было в напряжении. Дима погладил своего питомца между ушами.
– Вообще это запрещено, но я договорилась с…
– Где отец? – прервал Дима поток ненужных слов.
Мать тут же сделалась более расстроенной, чем секунду назад, и на некоторое время замолчала, подбирая фразы.
– Понимаешь, ему тяжело видеть тебя в таком состоянии, и он… отказался ехать.
«Что, – усмехнулся Дима мрачно, – неужто из-за того, что я назвал его эгоистичным ублюдком и чуть не размазал по стенке?». С другой же стороны… Дима назвал мать слабохарактерной мразью и тем не менее она здесь – давится соплями и слезами, готовая услышать от сына еще парочку нелестных слов, лишь бы он ее простил.
Если говорить откровенно, то Дима не винил родителей именно в своем нынешнем состоянии, они были не при чем. Но он винил их за твердолобость и отсутствие проницательности, которые отняли у Димы все детство, весь отроческий период и всю взрослую, осознанную жизнь, которую он успел прожить: вместо того, чтобы поощрять его в разных интересных ему начинаниях, они подталкивали его к пути, который сделал бы из него второго отца.
– Почему-то я не удивлен.
– Дима, – мать умоляюще посмотрела на него, взывая к пониманию. – Дай ему время. Нам всем нужно время.