Вороны

Квант Дарья

– Так, давай я отведу тебя в гостевую спальню. Ты немного поспишь, а потом мы поговорим. Идет? Я провожу тебя.

– Ты что, мне в няньки записалась? – сквозь слезы он раздраженно сомкнул зубы.

Дима вознамерился обойти стол и просто пойти самому, но на первом же шаге его нешуточно повело в сторону, и непонятно – от не выветрившегося алкоголя, от просыпающейся иррациональной тревоги, или от всего вместе, но он едва успел вцепиться руками в стол и опереться о Соню, которая моментально подлетела сбоку.

– Пожалуйста, послушай меня. Тебе нужно просто прилечь и ни о чем не

думать. Я провожу тебя до комнаты, ну же.

Соня сказала не думать, но Дима начал думать еще сильнее: о своих припадках, о равнодушных родителях, об Алисе, которая – он наконец признал это – была не больше, чем меркантильной гадиной, о боли, что росла в нем с каждым днем.

Где-то над ухом Соня мягко попросила: «дыши». Кажется, Дима на секунду потерял связь с реальностью, а его уже ведут по коридору, которому словно нет конца. Дима вцепился в Соню во всех смыслах, он сосредоточился на ее придерживающих руках и голосе и понял, что окончательно не упал в очередную истерику только лишь поэтому. Помимо постепенно отступающей тревоги, он ощутил глубокое неудовлетворение не пойми чем и едкое раздражение. Все в его духе. Он всегда раздражался, когда ему оказывали помощь.

– Я в порядке. В порядке, – прочеканил он и скинул с себя руки Сони, которая успела довести его до середины комнаты.

С чувством выполненного долга она отряхнула ладони и так, словно ничего не произошло, заявила:

– А теперь ты ляжешь спать.

Диме хотелось засмеяться. От того, что на душе гадко и паршиво. А Соня стояла перед ним в позе заботливой нянечки и ожидала.

– Пожалуйста, Дим, – Соня добавила это с такой усталостью, с такой надеждой, что возникло желание врезать. Самому себе.

Соня сделала шаг к нему, чтобы поддержать, несмотря на то, что минутой ранее он ее чуть ли не оттолкнул.

Кто кого схватил первым – совсем непонятно; ясно только то, что понукающий жест Сони начал слабеть на его плече по мере того, как ладони Димы сжимались на вороте ее дурацкой рубашки.

Дима зажмурил свои поплывшие полухмельные глаза, но все равно не мог избавиться от раздражающего чувства беспомощности.

– Все в порядке, я просто помогу тебя уложить, – пробормотала Соня.

Дима разом ослабел, он устал, просто чертовски устал. Он склонил голову, потому что она казалась такой же тяжелой, как и все тело.

– Зачем тебе все это, а? – глухо произнес он, утыкаясь макушкой Соне в грудь, и беззвучно засмеялся. Слишком обреченно для нормального смеха. – Ты вообще не должна со мной возиться. Любой другой бы плюнул на меня, но не ты. Так всегда было. Так зачем, Соф?..

– Но я здесь, – Соня нахмурилась. – И буду здесь, пока не убежусь, что с тобой все в порядке. Ты мне как брат, ты знаешь, и я не могу оставить тебя в таком состоянии.

Дима вдруг поднял на нее взгляд, и ему стало так тяжело и легко одновременно, что слова слетели с губ почти беспрепятственно:

– А что, если я не могу видеть в тебе только сестру? Что, если ты ошиблась во мне?

Прямо сейчас, прямо в эту секунду Дима увидел, как последний мост пепелищем рушится прямо под ногами, и уголком сознания был даже рад этому.

Соня, кажется, потеряла способность

моргать. Она все еще стояла близко, но мыслями была слишком далеко. Смотрела. Дышала. Пыталась понять. Они оба находились в жутком ступоре, и в этом же ступоре Дима потянулся к ее лицу. Это кажется так просто: тонкие сжатые губы почти в миллиметре. Дима потянулся, как завороженный, и в ту же секунду почувствовал собственную горькую внутреннюю усмешку, вдруг столкнувшись с вовремя подставленной щекой.

Глаза у Сони стеклянные. Дима слизнул со своих губ тепло розовой кожи.

– Д-дим?

Дима видел только лицо Сони и собственную голодную тоску. А это как дважды два.

Наклонившись к ней второй раз, Дима встретился с сопротивлением ловко выставленной вперед руки.

– Ты не в себе.

Это так наивно. Наоборот, Дима был наконец-таки в себе, и на фоне этого обхватить ладонями лицо Сони – легче легкого. Он снова ткнулся ртом, притянул к себе, как получилось, и урвал себе этого блаженства, как получилось – губы слабо поверхностно коснулись одной только пышущей жаром скулы.

– Дима, – твердая ладонь уперлась точно ему в грудь, а жесткий, зазвеневший сталью голос – точно в перепонки. – Скобцов.

Кончиком носа Дима уколол сонин висок. Задохнувшийся на выдохе хриплый полушепот вышел тихим и наконец честным:

– Мне нужно, Соф.

Господи.

Господи, насколько же он жалок, раз обладающая приличной силой Соня даже не оттолкнет его по-настоящему? Насколько ничтожным он выглядел, что заслуженная пощечина или удар никак не шли у Сони с руки? Они стояли, все так же вцепившись друг другу в одежду и не шевелясь, словно любое малейшее движение равносильно необратимому спуску курка. И Соня просто прикрыла глаза.

Она подпустила Диму ближе, медленно и настороженно расслабляя вытянутую вперед руку, словно ступала по тонкой корочке льда. Она была так напряжена, что об нее хоть камни точи, а Дима снова думал только о том, что насколько же, черт подери, он жалок, раз Соня со своими подрагивающими ресницами и безмолвным испугом просто упала в это смирение с головой?..

Когда Дима коснулся ее неподвижных сжатых губ, он почти познал, что такое счастье. Только лишь первые секунды. Соня в его руках не дышала, хватка окончательно разомкнулись на футболке Димы, и она зажмурилась, претерпевая.

Для Димы все это – как кануть в омут и никогда не всплыть обратно. Его вело от возможности стоять так близко и целовать эти упрямые губы, которые обыкновенно складывались для него в восторженную улыбку и радостное «чудило!» и которые теперь так контрастно безучастливы. Дима не ждал ничего другого. Он упивался горькой дозволенностью, и прежде, чем Соня хотя бы сделала неопределенное шевеление, уже потерял себя.

Глаза у Сони были поддернуты дымкой влаги. Дима видел это, когда мелкими путанными шажками подталкивал ее к кровати. Ему хотелось столько всего сказать: что не обидит, что будет любить вечно, что оторвет голову любому, кто посмеет причинить ей вред, но это так нелепо, потому что самый главный вред в жизни Сони прямо сейчас – это сам Дима.