Вороны
Шрифт:
Он хотел, чтобы Соне было хорошо, и сбавил нажим, лаская ее лицо как можно нежнее. Соня оказалась расхристана его руками, решительно стягивающими ее рубашку до конца.
Словно пьяным взглядом она отследила полет его футболки и непроизвольно сжалась всем телом, когда тот наконец навис над ней.
Кажется, после этого Дима помнил все и не помнил ничего. О, эти карие оленьи глаза с парадоксальной ноткой смелости, которые стыдливы и одновременно любопытны. Когда Дима снял с себя спортивки вместе с трусами, они смотрели пронзительно, хоть эта уверенность и напускна – Дима
Это так самоотверженно – пойти по пути наибольшего сопротивления. Такое ощущение, что Соня наступит на горло самой себе, если кто-то очень нуждающийся скажет такое же «мне нужно, Соф». Она позволила снять с себя джинсы, будучи почти готовой к этому, но все равно заметно задрожала от всех переживаемых впечатлений. Она пыталась забыться во всем том, что Дима пытался ей дать, и у него немного получается – тело стало более-менее податливым, а влажные ладони робко легли на спину Димы, устраиваясь на лопатках пугливыми пташками, которые могут вспорхнуть в любой момент.
Ее сбивчивое неравномерное дыхание обдало Диму жаром. Кажется, еще чуть-чуть – и Соня банально свалится в обморок в его руках.
– Соф, – он заглянул ей в глаза, чувствуя под большим пальцем гулкую пульсацию влажного виска, – дыши.
Сам же Дима едва.
Соня в его объятиях – великомученик в объятиях долга. Только разница в том, что долга и не было; была сама Соня, с тихими постанываниями принимающая в себя Диму только потому, что «мне нужно, Соф». И нет больше радостного «Дима!», было только «Дима» приглушенное, на каком-то болезненном особом надрыве, и эта новая реальность вместе с оргазмом настигли Диму мощно, как будто придавливая земной твердью. И он понял, что это чувство приятное только первые несколько мгновений, потому что завтра, когда он проснется, все будет уже по-другому.
Было около полудня, когда он проснулся и, лежа в чужой кровати, осознал, что произошло. Сони рядом не было, и Дима едва не взмолился Богу за это. Он бы не смог перенести разговор с ней. Теперь даже мысль о том, чтобы снова когда-либо посмотреть ей в глаза, казалась страшной, пугающей, невыносимой. Собственными руками он перерезал хрупкий стебелек их дружбы, просто изувечил его. Дима возненавидел себя еще больше. Он ощущал себя мерзким ублюдком, грязной сволочью, но даже самые нелицеприятные слова в мире не могли в полной мере описать того, что Дима чувствовал по отношению к самому себе.
Оставаться у Сони в квартире Дима больше не мог. Едва помня себя от стыда, он поспешно оделся и вышел из ее дома. Много раз он нажимал на вызов, чтобы поговорить с Соней хотя бы так, по телефону, и столько же раз палец нажимал на отбой.
Мысли снова заполонили его голову, они были бесконтрольными, сухими, колюще-режущими. Дима снова подумал о спиртном, чтобы хоть как-то заглушить их. Алкоголь хранился у него дома в верхнем шкафчике на кухне, куда он сразу залез после того, как пришел и небрежно скинул с себя кроссовки.
Блаженно присосавшись к горлышку открытого вина, Дима достал из пачки сигарету и закурил. Уж лучше пусть руки будут заняты этим, а не чем-то, чем можно себе навредить, а Диме этого очень, очень хотелось.
Он выкуривал сигарету за сигаретой, пока его не начало тошнить от количества дыма, которым он надышался. Бутылка вина быстро опустела, но вот что неожиданно – димино состояние стало более плавающим, но, помимо этого, оно ничуть не изменилось. Это было состояние медленной погибели, и точка невозврата неумолимо приближалась.
В дверь позвонили. Диму не интересовало, кто это и зачем он пришел, все, о чем он думал – это о невыносимых нескольких метрах, которых ему предстоит пройти, чтобы открыть эту чертову дверь. Тем не менее он посчитал, что лучше это сделать, чем слушать надоедливую трель дверного звонка.
На пороге стояли никто иные как родители.
Дима встретил их молча. Он отошел в сторону, как бы приглашая их войти, хотя удовольствия от их появления он ощущал столько же, как от зубной боли. То есть нисколько.
– Я уверен, у тебя есть веское объяснение тому, что я сейчас вижу, – пока мать стояла, в шоке приложив руку к губам, отец сразу пошел в наступление.
– Я что-то должен объяснять? – со стороны казалось, что это бесстрашие разыгралось в Диме, когда на самом деле это было всего лишь равнодушие.
– От тебя воняет алкоголем и табаком, выглядишь ты хуже самого конченого маргинала.
– Хорошее сравнение, пап, – он показал ему большой палец, явно иронизируя, только это не была ирония в чистом виде, а ее суррогат, смешанный с болью такой сильной, что хотелось кричать.
– Дима, что же ты так… – мать наконец убрала руку ото рта и посмотрела на сына большими непонимающими глазами. – Что с тобой происходит?
– Лена, – рыкнул на нее отец, – помолчи. Ты разве не видишь? Твой сын позволил себе опуститься до всевозможных низостей, а все из-за чего? Из-за того, что мы не разрешаем ему пойти по этой жалкой дороге безвестности и бедности?
– Вы всегда видите только ту проблему, которую вы хотите видеть. Дальше нее вы не смотрели. Правильно, а зачем? Вдруг за ней прячется Дима, который всего лишь хотел вашего внимания? А ваше внимание – это непозволительная роскошь. Гребаный редкий алмаз.
По мере того, как он выговаривал всю эту тираду, кулаки отца заметно сжимались.
– Знаете, мам, пап, – с безумной улыбкой и ненормальным, осоловелым взглядом сказал он, – идите в задницу. Таких мудил как вы еще поискать надо.
Во всей этой ситуации поворотной точкой послужила рука отца, потянувшаяся поймать Диму за шкирку, чтобы отвесить ему парочку нравоучительных тумаков. Это действительно стало поворотной точкой потому, что Дима резко развернулся и со всего приклада, что есть силы, схватив отца за воротник дорогой рубашки, припечатал его к стене, крича и надрывая горло.