Вспаханное поле
Шрифт:
'— Мне бы хотелось уехать с фермы, увидеть что-то
другое, меня тянет в дорогу.
Сеферино, не сводивший с него глаз, с волнением по¬
думал: «Пошел в дедушку Ахенора».
Потом, откашлявшись, заговорил с напускной весело¬
стью:
— Видишь ли, сынок, бог не дал людям крыльев, а
дал им короткие и слабые ноги... Кто знает, зачем он так
сделал, должно, была на то причина, но только многие
люди остались недовольны... Некоторые,
покорились своей участи и, завидуя птицам, превратили в
крылья быстрые ноги лошадей. Позже нашлись люди, ко¬
торым мало было скакать верхом, и они выдумали желез¬
ную дорогу, а теперь, как видишь, и этот, как его, автомо¬
биль. Наконец, есть и такие, которые сидят дома, хотя
душой они птицы...
Он лукаво посмотрел на юношу и продолжал, явно на¬
мекая на него:
— Они читают книги, потому что книги — по сути дела,
тоже крылья, да такие, на которых можно летать, не дви¬
гаясь с места. Словом, у каждого свой нрав.
Он ласково похлопал Маноло по плечу и направился
к кухне, делая вид, что не замечает восхищенного взгляда
племянника.
Едва войдя, Сеферино заметил, что у Клотильды глаза
покраснели от слез, и сел, не говоря ни слова. Она вы¬
валила в лохань с помоями спитую заварку мате и зава¬
рила новый, безуспешно стараясь скрыть свое волне¬
ние. Наконец, не оборачиваясь, спросила приглушенным
голосом:
— Что?.. Опять собираешься сорваться с места и
уехать?
192
Объездчик хранил молчание, внимательно разглядывая
свои руки. Женщина вспомнила горькие дни одиночества,
загубленную молодость, потраченную на нескончаемые ожи¬
дания Сеферино, и в ней с новой силой закипело возму¬
щение.
— Отвечай! — крикнула она.— Скажи что-нибудь по
крайней мере!.. Не уезжай так!..
Сеферино по-прежнему молчал, опустив голову и не
видя слез, навернувшихся ей на глаза. Клотильда сняла
с огня чайник и налила воду в бутыль, сделанную из
тыквы. Она прекрасно понимала, что не вырвет у него ни
слова и ни на минуту не отдалит его отъезд, и это чувство
бессилия наполняло ее горечью. Подавая мате Сеферино,
она глухо сказала:
— Чего ты ищешь?.. Отчего ты бродишь как неприка¬
янный?.. Почему едва ты приезжаешь, как тебя уже опять
тянет куда-то?
Сеферино, не отвечая, потягивал мате. Но Клотильда,
молчавшая столько лет, была уже не в силах сдержаться
и высказала то, что с давних пор терзало ее:
— Что есть в других местах такого, чего я
дать?.. Чем другие женщины лучше меня?.. Что ты хочешь
найти?.. Чего ты ищешь?..
Сеферино, озадаченный этими вопросами, удивленно по¬
смотрел на нее. Потом искренне признался:
— Чего я ищу?.. Если б я сам знал!.. Будто что-то
горит у меня внутри — не могу я долго оставаться на одном
месте. Мне скоро все надоедает и становится постылым,
глаза б не глядели, и кажется, что в другом краю лучше
и краше... Вот я и лечу туда, как птица, что вырвалась из
клетки.
Но Клотильду не тронуло волнение, прозвучавшее в
его словах, и она мрачно заметила:
— Да, а на меня тебе наплевать!.. Ты уезжаешь, а я
остаюсь ни с чем, будто дым обнимала: руки пустые, а гла¬
за плачут.
Сеферино снова погрузился в молчание. Клотильда,не
надеясь, что ее жалобы подействуют, и уже не сомневаясь
в том, что он уедет, печально отвела взгляд и сказала с
горьким упреком:
— Если бы ты хоть дал мне сына, чтоб мне не так
тоскливо было тебя ждать, когда ты пропадаешь!
Он ошеломленно посмотрел на нее, потом улыбнулся
Л Кастро *193
и, пытаясь пересилить волнение, ответил с необычной для
него нежностью:
— Как знать!.. А вдруг сын пошел бы в меня и вырос
бы таким же непутевым. Представляешь?.. Тогда бы ты
переживала за нас обоих.
Сеферино встал, как бы для того, чтобы размяться.
Было видно, что его задел за живое неожиданный упрек.
Он поправил пояс, уже не поблескивавший серебром, и по¬
смотрел через открытую дверь на своего коня, который
ржал и хлестал себя хвостом по бокам, то ли от нетерпения,
то ли чтобы отогнать слепней.
— Ну, ладно!..— проговорил он.
И, будто тоже отгоняя надоедливую муху, тряхнул
головой, чтобы избавиться от неприятной мысли.
— Сына?.. Мы уже стары, чтобы начинать жизнь сна¬
чала!
Стемнело. На кухне кончали ужинать. Несмотря на ма¬
теринскую заботу Элены, Пабло, подавленный событиями
дня и горем родителей, ел нехотя и ни слова не говорил.
Попытка Хулии вывести его из этого состояния не увенча¬
лась успехом, а так как отец и Маноло тоже были нераз¬
говорчивы, обескураженная девочка притихла. Клотильда
возилась с горшками, замкнувшись в угрюмом молчании, ко¬
торое она хранила с момента отъезда Сеферино.
Панчо первым вышел из-за стола и достал коробку с