Вторая попытка
Шрифт:
Я вспомнила, как Скотти изливался мне, даже не стесняясь присутствия Тэрин в комнате. Тэрин в Пайнвилле была никем, так что ей даже не надо было специально подслушивать. Незаметность сделала ее одним из самых могущественных людей в школе.
— Я не могла раздобыть только одну небольшую информацию, вот почему я написала последнее сообщение.
— Что за информация?
— Кто действительно написал в стаканчик, — сказала она. — Потому что это точно была не я.
— Правда? — спросила
— Я солгала, потому что думала, что это сделает меня популярной, — она скорчила гримасу. — Очевидно, я ошибалась.
Я сочувственно похлопала ее по плечу.
— Думаю, что если напишу это, возможно. Маркус… я не знаю… расскажет всем правду, чтобы развеять эти сплетни…
— А он этого не сделал?
— Наоборот, сплетен стало еще больше, чем обычно.
Грустно. Правда. Внешне Тэрин делала все, чтобы казаться незаметной. Однако в душе лелеяла это мерзкое желание обрести популярность. Если я и могу сказать что-нибудь о себе, так это то, что популярность меня ни на йоту не волнует, я никогда не хотела быть популярной. Я просто хотела, чтобы человек, знающий меня как свои пять пальцев, оказался ко мне несколько ближе, чем на тысячи миль.
— Но я думаю, что никогда не узнаю, кто это сделал, — ее огромные глаза смотрели на меня не мигая.
— Думаю, нет, — ответила я.
Тридцатое мая
Вау.
Вчера маленькая Марин Сонома не существовала. Сегодня она существует.
Я люблю ее, несмотря на слегка странное имя, которое удивительным образом гармонирует с ней. Она самое крохотное, самое розовое и самое лысенькое существо, которое я когда-либо видела, и когда я держу ее на руках — этот спящий комочек весом три с половиной килограмма, — я плачу.
Да, я женщина, ненавидевшая детский лепет. Я не могу объяснить это перевоплощение. Но вот же девочка, кроха, она вполне материальна, она живет, дышит, такая маленькая и хрупкая — и все мое представление о мире встало с ног на голову. Я хочу быть самой клевой в мире тетей, которая будет брать ее на выходные и водить на бродвейские шоу, в музеи и в Центральный парк. Я хочу быть той, которая будет баловать ее и заставлять мамашу выглядеть бестолковой курицей. Я очень этого хочу.
Странно, правда?
Еще страннее тот глубокий эффект, который произвело это событие на меня и на отца. Да, вы не ослышались. На отца.
Мама все еще была в больнице, и мы поехали домой вдвоем. Я не могу вспомнить, когда мы последний раз оставались одни.
— Я помню ночь, когда ты родилась, как будто это
Я промолчала, пораженная, что обычно непререкаемый холодный тон отца сменился на мягкий и мечтательный.
— Мы были так счастливы, когда ты появилась на свет.
— Правда?
Он с изумлением взглянул на меня.
— Что ты имеешь в виду? Конечно, мы были счастливы.
— Я просто… — Я резко замолчала, не зная, чем кончится этот разговор.
— Что, Джесси? Что?
— Просто… после смерти Мэтью я думала, что вы больше не захотите иметь ребенка.
Он непроизвольно ударил по тормозам, и нас обоих бросило на приборную доску. После моих сбивчивых извинений он провозгласил:
— Ты жестоко ошиблась. Мы очень сильно хотели, чтобы ты появилась на свет. И как только это взбрело тебе в голову?
Я уставилась прямо перед собой.
Он сделал глубокий вдох, но не оторвал взгляда от дороги.
— Джесси, я знаю, что нам с тобой приходится нелегко, но я хочу, чтобы ты знала, что я всегда тебя любил. Я волнуюсь за тебя и хочу, чтобы у тебя было все самое лучшее. Я все еще не понимаю, почему ты бросила бег или почему ты так легко бросаешь вообще все, что можешь делать хорошо, но я не буду тебе мешать. Я все еще не согласен с твоим выбором колледжа, но я должен уважать твое мнение. Не буду лгать тебе: я даже хотел лишить тебя денег, но знаю, что моя мама думала, что тебе нужны эти деньги. И из уважения к ней и к тебе я хочу, чтобы ты делала то, что сочтешь нужным.
Отец никогда так много не говорил мне. И он еще не закончил.
— На пути в больницу по радио звучала песня. Когда я слышу ее, я всегда вспоминаю тебя.
— Что за песня? — спросила я, по его тону решив, что это какое-то серьезное произведение.
— «Флэшденс», — ответил он.
Он безуспешно попытался напеть ее.
Мы оба страдаем отсутствием музыкального слуха, так что я начала смеяться. И тут же испугалась, что начнется очередная стычка по поводу моей незрелости и нечуткости. Однако отец тоже начал смеяться.
— Это и впрямь задевает что-то в сердце, — призналась я.
— Я знаю, это прозвучит сентиментально, — он барабанил пальцами по рулю, — но когда я слышу эту песню по радио, я вспоминаю радость той ночи.
Когда мы подъехали к дому, я осознала, что, возможно, за все восемнадцать лет своей жизни никогда не разговаривала с отцом так. Я не хотела, чтобы все это закончилось, но я больше не знала, что сказать. Думаю, мне можно было бы воспользоваться моментом и объяснить, почему я покинула команду и почему я могу бегать сейчас, для себя, без мыслей о победе, но я не смогла. Может быть, когда-нибудь, но не сейчас.