Вторая радуга
Шрифт:
Край воспринимался им как твердая гулкая стена, стоявшая неподалеку и простиравшаяся в обе стороны в бесконечность. Все его чувства, направленные в сторону Края, глохли и слепли. Казалось, Край издавал запах расплавленного металла, гудел колоколом, сиял лилово-малиновым и был скользким на ощупь. Юноша ещё удивился, с чего он счел Край скользким, как над ним раздался знакомый голос, произносящий его фамилию.
В рассветном полумраке возле него стоял Стрельников. Приподнявшись, Ермолай огляделся. Вокруг спали ребята, но несколько топчанов уже были свободны.
— Иди. Твой провожающий — в красной кепке, — прошептал Павел Сергеевич.
Харламов следовал за Муртазой, который ломился через лес напрямик. Подлесок был порядком вытоптан. Идти оказалось недолго — деревья расступились, за прибрежной полоской виднелась речная гладь, а за ней уходила в небо светящаяся стена Края. По ней пробегали разноцветные сполохи, появлялись и исчезали непонятные фигуры, струились цветные потоки.
Муртаза сел на поваленное дерево, достал из заплечного мешка папку, открыл и вручил испытуемому. В папке лежала бумага и цветные карандаши.
— Посмотри на Край и постарайся выявить неизменные элементы. Зарисуй их с соблюдением месторасположения и пропорций, — голос его был отстраненно-официален.
Юноша ничего неизменного, кроме двух радуг, не разглядел. Одна была полная, семицветная, с четко очерченными краями. А вторая — бледная, и трех цветов синей части спектра в ней разглядеть было нельзя. Он пододвинул лист Муртазе:
— Вот, больше я ничего не вижу.
Сопровождающий мельком глянул на лист и принялся расспрашивать о цветовых переходах полной радуги. Он вновь и вновь просил юношу зарисовать ее, и лишь потом небрежно осведомился, почему во второй радуге лишь четыре цвета.
— Я остальных не вижу, — признался Харламов. — Она уж очень бледная.
И тут он вспомнил, что Бордусей использовал определение — блеклая. А ведь точно… Это и есть Блеклая Радуга.
— Значит, так, — закрыл папку Муртаза. — Пойдешь сейчас по берегу против течения. На оконечности острова увидишь катер, сядешь в него. Он ждет тебя и таких, как ты. Встретишь кого по дороге, о том, что ты видел вторую радугу, молчи. Понял? Про то, что ты видел полноцветную радугу, говорить можешь.
Пробираясь по берегу, он догнал Ингу. Та еле плелась, расстроенная, а при виде юноши чуть не заревела. Узнав, что его тоже послали разыскивать катер, девушка немного успокоилась.
— Это ничего, что я вижу огромный зеленый куб? Экзаменатор сказал, что не знает, как такое свойство объяснить…
— А радугу? — удивился Ермолай.
— Радугу я тоже видела, только слабую. Куб намного ярче. А кого на катер отсылают, непригодных?
— Вряд ли, — покачал головой юноша, хотя сам разом засомневался.
Впереди, на верхнем окончании острова, уже находилась Ольга. Её присутствие он чувствовал издалека. Уж дочь шамана-то точно бы за непригодность не отослали…
Катер оказался большим, белым, с огромными иллюминаторами. Трап опускался с борта в воду. С берега к трапу можно было добраться по лежащему в воде бревну.
— Я не пройду, — испугалась Инга, —
— Тогда разуйся и иди прямо по воде, — предложил Харламов.
Девушка глянула на него немного огорчённо, и попыталась пройти по бревну. И прошла, а, ступив на трап, радостно оглянулась. У юноши же вдруг упало настроение. Он ощутил недовольство и тревогу Аникутиной, и ему показалось, что это он причина этого беспокойства. Он буквально взлетел по трапу, подталкивая перед собой Баканову. Ольга сидела у обращенного к Краю окна, откинув голову на спинку мягкого сиденья, закрыв глаза. Только сжатые губы выдавали, что спать ей совсем не хочется.
— Ермолай, садись здесь, — позвала его Инга.
Ольга наморщила лоб и глубоко вздохнула. Юноша решил, что мешать ей не стоит и огляделся. В просторном салоне поодиночке сидели ещё четверо, но ни с кем из них он знаком не был и потому сел возле прохода, через кресло от Аникутиной. Инга обиженно глянула на него, но он отвел глаза в сторону. Он понял, что поступил правильно, едва почувствовал, что дочь шамана перестала тревожиться. Злость осталась — и не на него — а вот тревоги больше не было. "Странно, как это девчонки способны так ненавидеть друг друга без всякой причины" — подумал он, разглядывая обстановку салона.
Катер предназначался для богатых, а может, и очень богатых, людей. Пять рядов кресел, посредине салона — столики, окруженные диванчиками, а в носу — небольшая кухонька за стойкой и огромный телемонитор. И во всем этом великолепии — семеро подростков в потрепанной походной одежде. Наверху, в кабине, ожидал приказа к отплытию рулевой. Харламов сообразил, что им придется дождаться конца испытания, прежде чем катер повезет их в неизвестность. И нервничали пассажиры катера из-за этой самой неизвестности: что впереди, почему их отделили от остальных? Или остальные, также разделенные на маленькие группы по неведомым принципам, тоже сейчас томились неизвестностью?
Юноша чувствовал, что по крайней мере с Сашкой Богачевым это было не так. Да и Ольга — непохоже, что она страдала от незнания происходящего. Скорее, она рассчитывала на что-то другое, и никак не собиралась плыть на этом катере.
"А ведь какая аналогия с расщепом! То же самое — горстка людей вдруг оказалась отделена от остальных. Кем отделена, почему, что будет дальше? — неизвестно; совсем как с нами. Только мы сидим, надеясь, что придет кто-то и даст ответ, а кто даст ответ о причине расщепа?".
Пришел всё тот же Муртаза, прошёл вперед — двигатель катера тихо заурчал — и встал посредине салона.
— Вы успешно прошли испытание и вам предложат обучение в одной из Школ Радуги, — юноша мгновенно понял, что Муртаза недоговаривает. И то, что он не договаривает, само по себе не менее важно, чем успех испытания. — Но обучение начнется только первого сентября, как полагается, а поход и испытание Краем уже сейчас пробудили в вас способности, которые обычно называют паранормальными. Для Школ Радуги такие способности — дело самое обычное…