Второй фронт

Поселягин Владимир Геннадьевич

— Неплохо устроились. А потери большие? Ну, среди разведчиков?

— Есть, — скривился полковник: — Шестнадцать уже ссадили. Как мы только их не прикрываем… Эх, девять комплектов наблюдения потеряли. Безвозвратно.

— Понятно. А накал боев какой?

— Да никакого бы не было, не держи нас за руки. С такой разведкой нам немцы на один укус. Мы даже ночью их мониторим, вдруг какая честь с места дислокации снимется. А авиация? Их штабы, вплоть до полкового уровня можем вынести 'на раз'. Но — отбой. Только крупные железнодорожные станции. Даже на заводы всего пару

налетов сделано было, а ведь мы можем за пару недель вообще всю их промышленность на ноль помножить. Чего тянут? — непонимающе пожал плечами Воронов — У Джека Лондона в 'Лютом звере', Пат тоже попробовал с Голландцем поиграть, так ведь пару раз едва не доигрался. Но он и подготовлен был не чета нынешней РККА. А тут как в поговорке: отмеряй микрометром, отмечай мелом, руби топором. Да через раз мимо метки!

— Ладно, не будем о грустном, между первой и второй перерывчик небольшой.

Чокнувшись, мы закусили, обдумывая сказанное.

— Ждут, значит так надо, — ответил я.

— Да хрен сними. Мы знаешь на диверсантах какого опыта набрались на использовании аппаратуры? Ого-го. Можем вызвать любую группу и направить ее на уничтожение любого объекта. Если надо помощь, или поможем уйти от преследователей. Кстати, я когда в первый раз попал в главный зал…

— Это где монитор во всю стену?

— Он самый, только там несколько больший телевизоров совмещенных в один экран. Так вот, там как раз рассматривали бой в прямой эфире, нашей тяжелой танковой роты против механизированного полка немцев. Нашей роте дезу слили, что на них всего батальон идет, испытывали экспериментальные машины на полном серьезе… Вот как раз и попал на конец боя.

— А что с ротой? Потери большие? — заинтересовался я.

— Потери? Потери… — Воронов вздохнул, — потери почти шестьдесят процентов, но полк они уничтожили.

— Молодцы.

— Это да. Там один экипаж, вроде лейтенанта Хакимова тридцать шесть танков и самоходок уничтожил. К Герою лейтенанта представили, а экипаж к орденам. Там многих к наградам представили.

— Я и говорю молодцы.

— Ну да. Там после боя почти все машины на ремонт отправили. Ни одной без попадания. А у Хакимова, представляешь, в башню ахт-ахт два раза засандалила и ничего, броню не пробила, хотя осколками экипаж посекло.

— Фигасе, что за танки? Наши?

— Не. КаВэшки модернизированные. Пушки из нашего мира стомиллиметровые, снаряды тоже наши, привозные. Но их скоро выпускать начнут, прошли испытания на все сто. Сам КаВэ, тоже изменили, башня приплюснута как у пятьдесятчетверки, двигуны тысяче сильные. Хорошие машинки. Ходовая, тоже сделана. Оптика там. Короче испытывали их во всех категориях, не только как они поведут себя в бою. Я разговор двух генералов слышал, так что знаю.

— Выпускать будут?

— Наверное. Танкисты от них в восторге. Особенно те, что на старых КВ войну начинали.

— А не проще пятидесяти четвертые или пятидесяти пятые сразу выпускать?

— Ни фига. В начале войны, когда танки нужны как воздух? Небольшие переделки еще возможны, но полностью перепрофилировать производство под другой танк это уже

время, которого у нас и так мало. Хотя… машины экспериментальные. Те что из-за ленточки в бой не посылали, возможности наших танков только по фильмам и знают. Может уже начали какой завод оборудовать под пятьдесят пятые. Кто знает? Кстати, заметь, мы получаем множество битой техники, причем в основном старой. Двадцать шестые там или вообще монстры тэ тридцать пятые, грузят и отправляют их куда-то по железке.

— А, так это я в курсе. Все побитые. В основном те, что трудно восстановить, а выкинуть жалко к нам отправляют. Причем не в Белоруссию, а в Россию, накал патриотизма хотят поднять, что-то они там затевают, — задумчиво почесал я затылок.

— Хорошее дело, может под это дело еще что добудут? Ништяков много надо.

— Голова у них на плечах есть, пусть думают. Тебе кстати не обидно, что в штаб отправили?

— С чего бы это? Я тут квалификацию поднимаю. Опыт он и есть опыт. Да и нравиться мне тут. Подомной шесть операторов-радистов, вот ими я и командую. Общее руководство на Шапошникове. Он знаешь, как развернулся?

— Знаю, вчера с ним разговаривал, провел он мне экскурсию.

— Черт, время, — воскликнул полковник вскакивая: — Ладно. Сегодня встретится не получиться, давай завтра?

— Вечером, часам к шести встретимся в управлении.

— Лады.

Проводив взглядом спешившего Воронова, собрал все что осталось и убрал в сумку. После ста грамм коньяка появилась легкая бодрость в теле. Мельком глянув на часы, решил идти к Гоголеву, вдруг раньше освободиться.

18 июля. Мир СССР. 15 часов. 12 минут.

Окраина Минска. Тяжелая танковая рота капитана Куницына.

— И что выдержала? — недоверчиво спросил невысокий рыжий танкист.

— Сам посмотри, там два сердечника торчат, — ответил Плохиш.

Вместе с рыжим, встало еще шестеро пришлых танкистов и стали осматривать башню — как наиболее пострадавшую часть, на предмет пробоин.

Остатки роты капитана Куницына после рембата ждали погрузки на железнодорожной станции, их отправляли вместе с экипажами на завод, где временно расквартировался КБ, проводивший модернизацию танков. Однако приказ из штаба фронта перейти в подчинение представителя Генштаба, фактически вернул их с платформ.

За два часа с момента приказа, они успели занять позиции на окраине города. То, что Минск готовят к сдаче — особо не обсуждалось и не афишировалось тоже, но все про это знали.

Представитель Генштаба, тучный полковник с фамилией Бродман, не только снял роту с погрузки, но даже велел вывести все способные стрелять танки из рембата и подготовить из них неподвижные огневые точки, подчинив все их Куницыну.

Вот сейчас как раз экипаж КВ-2, которого притащили на тросе и столкнули в неизвестно кем вырытый капонир, и башня которого торчала в тридцати метрах от танка лейтенанта Хакимова, обсуждали прошедший шесть дней назад бой, проходивший в тридцати километрах от Минска.