Йага
Шрифт:
Рьян потянулся к нему, а проклятье, почуяв, что добыча вот-вот вырвется, схватило его за ноги. Ещё маленько! Ещё самую капельку!
Когда кончики пальцев коснулись пламени, стало невыносимо светло. Чёрная река вскипела, силясь выплюнуть жертву.
И Рьян открыл глаза.
Голова покоилась на коленях у лесной ведьмы. Та тихонько что-то напевала и перебирала его волосы. А потом улыбнулась, и улыбка её будто бы ослепила молодца.
– Что не сбежала? – первым делом спросил Рьян.
– От чего бы?
– Ты же видела.
Йага пожала плечами.
– Я
Молодец осторожно сел. Тело возмущалось, ныло. Как и всегда, когда проклятье брало верх. Рубаху изорвало в клочья, но что-то из одежды ведьма, вроде, успела с него стянуть – вон, лежит рядом, аккуратно свёрнутая.
Пятно на щеке жглось уже от подбородка до брови. Плохо…
До их тёмного закуточка доносился шум с площади. Болтали люди, зазывали к себе торговцы, глашатай перекрикивал гомон. Но никто не спасался в ужасе, не голосил как резаный. Пахло прелыми листьями и гнилыми яблоками – не кровью. Неужто зверь сжалился и не учинил расправу? Да и как сама ведьма уцелела?
Рьян осторожно натянул на себя, что осталось из одежды. Порадовался, что сапоги вновь уцелели. Хотел было как-то объясниться. Перепугал же небось девку. Но та не требовала, вопросов не задавала. Когда же молодец устало опустился на землю и прислонился спиной к стене, коснулась его колена и сказала:
– Такое, значит, у тебя проклятье.
Не спрашивала, говорила спокойно и уверенно.
– Такое…
Теперь начнёт пытать: как угораздило, убивал ли, отчего в глухом лесу не схоронился, чтоб ненароком кому не навредить?
– Больно?
Рьян вздрогнул. Давно ему таких вопросов не задавали. Придумала тоже! Мамку, что ли, изображать станет?! Он досадливо дёрнул коленом, скидывая руку ведьмы.
– Не твоего ума дело.
– А зверем ты посговорчивее, чем человеком. – Злой румянец вспыхнул на загорелых щеках, и Рьян лишь теперь заметил тёмные пятна веснушек на них. – И поприятнее.
Она вскочила, и молодец за нею.
– А я к тебе в друзья и не набивался!
– А я и не взяла бы!
– Зато серьги ничего, взяла. Бабы!
Йага открыла рот ответить что-то обидное, но захлопнула его. Не глядя залезла в карман передника, достала подарок – серьги с алыми каменьями – и швырнула Рьяну. Тот поймал на лету, а прежде того успел пожалеть, что ляпнул. Но сказанного не воротишь, а дочь леса уже выскочила из переулочка на освещённую солнцем площадь, точно кипятком её облили.
А на площади начиналось действо. Отец-Небо успел перекатить огненное колесо к западу, и теперь оно обнимало красноватыми лучами лоточников, столы с товарами и толпу зевак, ставшую теснее прежнего. И только небольшое возвышение, обложенное хворостом, словно бы темнело в круге света.
Рьян мысленно застонал. Это надо же было именно сегодня вытянуть дикую девку из леса! Прислушайся он к усмарю, в доме которого жил, маленько лучше, понял бы, что за праздник готовят в Черноборе! А он услышал про торг, а дальше разбираться не стал. Вот дурень!
И Йага, как на зло, не отправилась восвояси. Ей, ясно, стало любопытно, для чего народ собирается! И она позволила толпе отнести себя ближе к возвышению, откуда продолжал вещать охрипший глашатай.
– Пожалуйте,
Рьян ломанулся вперёд, но не тут-то было! К подножию подходил старый-престарый дед. Борода его подметала землю. Но не оттого, что была дивно длинна, а оттого, что сам старик согнулся в поясе и едва двигался. За обе руки его поддерживали молодые нарядные парни – честь великая!
Каждый пытался хоть одежды старца коснуться, хоть на тень наступить. И до того плотно стояли, что не протолкнуться!
– Куда прёшь, рыжий?!
– Понаехали тут! Звал их кто…
Вслед северянину сыпались ругательства. И верно, не любили в Срединных землях таких, как он. Живы ещё были те, кто застал немирные времена между соседними царствиями. Да и, что уж греха таить, Рьян и сам любви к срединникам не питал по той же самой причине. Вот только его жизнь сломал мир между странами, а не немирье.
Жрец между тем влез к глашатаю. Где-то рядом мелькнула копна волос цвета дубового корня. Близко… Слишком близко! Не поспеть вытащить ведьму до обряда!
А обряды у срединников были – Рьян ведал, какие. Не всякий раз подобное случалось, но коль урожай собрали добрый, коль лето минуло жаркое да с дождями, коль есть, за что богов благодарить… Ох!
По мостовой ехала повозка. Запряжены в неё были дюжие молодцы, волокли – чуть не глаза из орбит вылезали! А как иначе-то, когда волокли не воз на колёсах, а лодчонку, доверху заполненную снопами золотого зерна. На снопах сверху сидела девка. Такие в Срединных землях писаными красавицами зовутся! Крепенькая, сытая, коса до пояса, румянец на щеках алый, лихорадочный. Вот только глаза… Глаза смотрели не перед собою. Не на везущих её молодцев, не на жреца. Смотрели они куда-то, куда смертным смотреть не дозволено. Но то смертным. Девка же сегодня – божий дар. Глазами всевидящих и глядела.
И сказал бы Рьян, что девица красива, да рот её был приоткрыт, а из уголков губ тянулись ниточки слюны. Видно, по своей воле на снопах бы не усидела…
А народ вокруг радовался! Потрясал пучками колосьев, славил отца Небо и мать Землю, славил Ладушку – так звали хорошуху, вызвавшуюся возглавить Праздник Урожая. Дурной обычай – играть в веселие, когда впору лить слёзы…
Вот подволокли лодчонку. Жрец кивнул, и молодцы выпряглись, дождались подмоги и все разом подняли дар богам на руки, переставили на хворост. Девка только качнулась, но боле не двигалась.
Старец мазнул бородой по деревянным доскам, взобрался по приступке на край лодки – сам, без помощников! – и встал. Разом поясницу разогнул, как молоденький. Не глядя протянул руку, и один из провожатых вложил в неё широкий нож.
Рьян рванулся вперёд. Пусть уж ругают, пусть поносят последними словами и плюют в спину, но ведьму надо уводить. Негоже, чтобы так её селение встретило…
– Светлый отец Небо! – Жрец осёкся, голос его стал болезненно высок, но быстро окреп. – Чёрная мать Земля! Вашей волею согрет урожай, вашей волею собраны плоды! – Старик коснулся щеки опоённой девицы, но та, словно на миг очнувшись, оттолкнула морщинистую ладонь.