Йага
Шрифт:
Йага стояла совсем близко к жрецу, прижатая напирающими людьми. Те так и лезли – всем хотелось кинуть в воз, ожидающий дороги в небо, и свои колосья тоже. Ведь с ними вместе отправятся в мир иной беды и горести, грехи, что успели за год отяготить жителей Чернобора!
Рьян распихивал празднующих, но те пихались так же старательно. Нет, не поспеть!
– Вашими заботами не случится в нашем краю хворей, отступят… – голос вновь дрогнул, – отступят болезни, не сгниёт урожай, не поляжет скот! Вашими заботами солнышко взойдёт, а дождь умоет нас! Примите же, Боги, жертву добровольную!
Ещё не договорив, жрец собрал в кулак волосы Лады на затылке, запрокинул ей голову. Всхлипнул, точно с девкою вместе затухала часть его собственной души, и ножом чиркнул по горлу.
Хорош был нож, остёр. Девка и не вскрикнула.
Закричала другая. Йага закрыла ладонями вмиг побледневшее лицо, но даже так было видать несколько брызг, попавших на него.
Рьян успел только теперь. Преградившего ему путь мужика попросту снёс, схватил ведьму, силой повернул к себе и обнял. Ну и что тут скажешь?!
Плюнул на помост, одарив жреца таким взглядом, от которого у иных людей мороз по коже бежит. Старик ответил ему пустым безжизненным взглядом. Взял протянутое огниво, высек искры… Хорошо занялась пшеница! Так хорошо, что сразу потонуло в дыму недвижимое тело девки, при жизни звавшейся Ладой.
Уйти с площади им никто не мешал. Люди всё больше стремились, наоборот, застать действо. Они пели и кричали, спеша закинуть в разгорающийся костёр колосья вместе со своими бедами. И ведать не ведали, что, избавляясь от старых грехов, повесили на себя новый, куда как страшнее.
***
Лесная ведьма походила на мертвянку. Ноги переставляла, сворачивала послушно, где надо, не противилась, когда Рьян её под локти придерживал. И не молвила ни слова. До тех самых пор, пока не показалась в чаще изба на курах и коровьи черепа на шестах, охраняющие её.
Тогда Йага открыла рот:
– Права была матушка. В городе и правда ничего хорошего. – Она высвободилась и пошла к дому. Тихо закончила: – Да и в людях тоже.
И так вдруг стало горько молодцу! Так не по себе!
– Постой!
Йага встала, но не обернулась.
Ну что тут скажешь?! Правда ведь лучше вовсе из леса носу не казать, чем на такое вот гуляние забрести! Он догнал ведьму и протянул ей сжатый кулак. Раскрыл пальцы.
– Вот, возьми. Я их тебе покупал.
Серьги сверкали алыми брызгами, почти такими же, как попали на лицо ведьме. Она покачала головой.
– Возьми!
Рьян сдвинул брови, упрямо подал серьги вдругорядь, а девка возьми да и хлопни его по ладони! Так и полетели сверкающие каменья в жухлую траву, там и сгинули.
– Уходи, – велела она.
– Вот ещё! Сам решу, когда приходить, а когда восвояси собираться!
С Йагой он бы, может, ещё поспорил. Авось и доспорился б до чего. Но перед избушкой вдруг возникла Зорка. Прямо из ниоткуда: только что пустой пятачок двора был, и вдруг глядь – стоит! И смотрела она поверх плеча дочери прямо на проклятого. Так смотрела, что хоть вешайся! Поняла…
– Ходи
Зорка ободряюще погладила её по волосам, когда та проходила мимо. Когда же закрылась за Йагой дверь, вновь повернулась к молодцу. И у того ажно во рту пересохло.
Воздух сгустился, потемнел. Старуха плыла по нему как неотвратимая тень. Седые взъерошенные космы торчали в стороны, ровно ветром их подняло, глаза смотрели не мигая. Чёрные глаза, нечеловеческие. С золотым зрачком, какой встречается у диких зверей.
Рьян не попятился. Не привык он пятиться. Грудью готовился встретить беду. И беда себя ждать не заставила.
Р-р-р-раз!
Свистнуло над ухом, мелькнуло что-то перед самым носом – и по лицу расплылась кровь. Три алые полосы разукрасили бледную кожу северянина. Рука Зорки, нечеловеческая рука, но и не звериная, осталась поднятой. Пальцы её были темны, словно бы перьями покрыты, когти остры, как у птицы хищной.
Рьян руду не стал утирать. Так и чуял горячие ручейки.
– Я оплошал, – процедил он сквозь зубы.
Что уж, взаправду он дел натворил, напугал девку. Но разве то его вина?! Нет уж, гнуть спину, кланяться, прощения просить, а тем паче пощады, он не станет!
– Оплошал? Оплошал?!
Она не кричала даже. Рычала так, что слов не разобрать. Опустила руку ещё раз, готовая располосовать поганую рожу северянина. Но дважды Рьян себя задеть не дал: увернулся.
– Оплошал, – повторил он. – Но зла не желал.
Зорка не то оскалилась, не то улыбнулась. И зубы её тоже мало общего с людскими имели.
– Не желал он зла, добрые боги! Он зла не желал! А принёс в наш дом Лихо! Приволок на закорках и на печь посадил!
– Я за ваши обычаи не в ответе. В ваших краях богам жертвы приносят, не в моих!
Седые тонкие волосы стояли дыбом. Точно саван похоронный из тончайшей невесомой ткани.
– Нету твоих и чужих краёв, чужак! Есть Людье и есть Безлюдье. И одно с другим мешать не след! Йаге не место в городе! Не место среди таких, как ты!
Она кинулась, но Рьян ловко кувыркнулся и ударил ведьму по ноге. Помнит ещё тело, как сражаться! Не всё из него выбили, как ни старались!
Старуха припала на колено, тяжело дыша. Не тот у неё возраст, да и сила не та, чтобы одним своим видом изгонять чужаков из леса.
– А может рядом с тобой ей не место? Может старая ведьма её взаперти держит, потому что сама боится? Может и не дочь она тебе вовсе, а младенец похищенный?!
Малым детям вечно враки перед сном сказывают. И что за беда, коли чадо нелюбимое, чужое? Всё одно уложить в кровать надобно. Сказывали Рьяну и такие враки, в которых нечистая сила, не умея свой род продолжить по воле богов, выбирала себе ребёнка из людей. И ежели не было на том защитного коловорота, ежели мать с отцом не принесли требу и не возложили венец на младенца, не было у него силы противиться зову нелюдьев. Утаскивали они его в темноту: в тень у печи, в колодец, в чащу лесную… Утаскивали и внушали, что там он и уродился на свет. И младенец взрослел, не зная родных, да и вовсе не ведая, какой он крови.