Завод
Шрифт:
— Конечно, конечно, — залопотала старуха. — И я говорю. Только нервный он. Мышей-то нет, а с каши какая жизнь? — Она унесла кота в кухню.
— Наконец-то, — облегченно произнесла Лариса, и Кирилл не понял: то ли она радуется тому, что бабка ушла, то ли тому, что нашла пружину.
— Слушай, а как у тебя с отцом? — поинтересовался Кирилл. — Какие у вас отношения?
— Нормальные. Любовь и дружба. Только он часто по командировкам разъезжает. Женить его хочу. Шесть лет прошло, как мама умерла. Что ему за веселье с бабкой? Да и со мной тоже
Затем они пили чай с пирогами и брусничным вареньем.
— А меня, между прочим, Галиной Егоровной зовут, — доверительно сообщила старуха.
— Ну, Кирилл, расположил ты ее, раз она свое имя назвала! — Лариса засмеялась. — Верный признак.
— Ты парень ничего, — согласилась Галина Егоровна. — Только бабник, видать.
— Пироги у вас превосходные, — произнес Кирилл. Не спорить же со старухой, доказывая, что он вовсе не бабник и любит ее внучку по-настоящему. Телевизор в этот вечер они так и не включали.
В вечерние часы, когда людей на улицах становится меньше и зажигаются витрины магазинов, Павел Алехин любит пройтись пешком. Обычно, возвращаясь с работы, он выходит к площади Коммунаров и сворачивает направо. А Сопрееву надо налево, к Верхнему рынку, там у него собственный дом. Каменный, с палисадником. Алехин знает, что у площади Сопреев примется уговаривать его пройти дорогой, ведущей к Верхнему рынку.
— Упрямишься, Паша. Тебе ж все равно, — говорит Сопреев.
— А тебе? — спрашивает Алехин.
— Нет. Мне в гору подыматься.
— А мне потом с горы спускаться. — Алехин усмехается. — Не привык я спускаться. К тому же менять маршрут не хочу.
— Был такой Зйхман, военный преступник, — начинает эрудит Сопреев. — И поймали его потому, что в одно и то же время ходил по одной и той же улице. Поняли, что это немец. Где-то в Южной Америке дело было.
— На все у тебя примеры есть!
— А как же? Сопоставляю, делаю выводы. Не одними же руками работать. — Сопреев взял за локоть Алехина. — А пивка? На разлуку.
Они встали в конце длинной очереди к пивному ларьку. Несколько минут стояли молча — маленький, как подросток, Сопреев и высокий, не по годам стройный Алехин. Вообще-то Алехину не хотелось пива, но так получилось, что заговорил его Сопреев. Весь путь до площади они обсуждали поступок этого сопляка, Юрки Синькова. И теперь каждый про себя думал об этом.
С того памятного разговора с главным инженером, когда Синьков отказался доводить до кондиции бракованные детали, прошло несколько дней. Желающих подработать было достаточно, но поступок Синькова взбаламутил цех. Некоторые даже предлагали устроить собрание и «дать Юрке по мозгам», но нашлись и такие, которые восхищались поступком Синькова. И Стародуб решил замять этот неприятный инцидент. Разговоры приутихли, да и не до пересудов стало: работы с каждым днем прибавлялось. Бригады, выделенные на доводку датчиков, вскоре должны были выполнить задание.
Алехин получил свою кружку пива и шагнул в сторону. Следом
— Спешат из рабочего класса выскочить. В институты ходят, на курсы всякие. — Сопреев имел в виду Синькова. — А если хочешь знать, Паша, быть рабочим сейчас самая выгодная политика для того, кто вперед смотрит. Потому как он является у нас основой всего. Как же быть без основы, ерунда получится. — Сопреев, наконец, выбрал местечко и приложил к кружке свои тонкие, словно парафиновые губы.
— Значит, мы политику делаем? — Павел немного отпил.
— Ну, а что же ты думаешь? Неспроста мы больше иного инженера получаем! — Сопреев любил подобные разговоры. Он их всегда заводил и искусно поддерживал. — Политика, она везде. Возьми Юрку Синькова. И он ее делает. Но его политика — это мертвое дело. Обстановка не та. Людям главное — заработать.
Павел промолчал, они допили пиво, поставили кружки и перешли площадь. На углу высилась районная Доска почета. Там во втором ряду был помещен и портрет Павла Алехина. Крайний справа. Рядом со смазливой закройщицей. Это соседство поначалу смущало Павла: слишком несерьезно. Но потом привык.
В первое время Павел со стороны наблюдал, как прохожие реагируют на портреты. Однако большинство просто проходили мимо, словно и не было никакой доски. Это портило настроение, но вскоре он подметил, что и у фотографий киноартистов в городском парке не особенно задерживаются. Немного успокоился. Вот и сейчас. Хоть бы кто-нибудь голову повернул, скользнул взглядом. Алехин сказал об этом Сопрееву.
— Людям не до того, — откликнулся Сопреев. — Чтобы человек остановился, ему надо рубль показать.
— Тогда для чего фотографы трудились? — Павел прикинулся наивным.
— Для чего? Это же форма агитации. Правда, не очень-то эта форма срабатывает. Я читал: один президент фотографировался в обнимку с обезьяной. На контраст рассчитывал: сразу остановишься на обезьяну взглянуть. А то, что тебя выставили на обозрение, для нас, для бригады, неплохо. Ты на виду у начальства, и нам от этого навар. Кирпотину квартиру дали. Мне горсовет горячую воду во флигелечек провел. Тоже, считай, рублей четыреста сэкономил.
— Все у тебя на рубли! — Павел легонько шлепнул Сопреева по плечу.
— Так, а как же, Паша? Даже государство теперь все на рубли считать начало. — Сопреев тонко улавливал настроение своего бригадира и сейчас понимал, что его болтовня раздражала Павла.
— Выходит, Мишка, меня нарисовали, чтобы ты себе кусок пожирней отхватил? А то что я микроны кончиками пальцев уловить могу, что отдал заводу четверть века и что в деле своем считаюсь не последним, — все это коту под хвост? — Алехин повысил голос. — Много ты на себя берешь, Сопреев. Смотри, грыжа выскочит. — Не прощаясь, он резко прибавил шагу.