Жиголо
Шрифт:
– Почему это?
– вскинулся Хозяин.
– Потому, что и гвоздь сезона бывает ржавым.
Через несколько дней я лежал в комнате и смотрел в потолок. Я подписал контракт на работу в ресторане, несмотря на то, что не хотел его подписывать. Так получилось, что подписал, и теперь лежал в комнате с больной душой и думал о чем-то своем. Потом появилась Анна, она была в вечернем платье:
– В чем дело, любимый?
– удивилась.
– Мы уже опаздываем.
– Куда?
– Прекрати издеваться, - погрозила пальцем.
–
– Хоу - собачья кличка, - сказал я.
– Мы теряем души и нас называют, как собак.
– Прекрати, - топнула ногой Анна.
– Надо было раньше думать.
– Я вот и думаю: не послать ли к черту этого Хозяина, этот город, этот мир...
– Почему ты это хочешь сделать?
– Скучно так жить, родная, - признался я.
– Жить без души.
– А без мозгов весело?
– заплакала.
– Не плачь, - поцеловал теплую отмель её глазниц.
– Великие платят за искусство жизнью, маленькие зарабатывают на жизнь.
... И я играл - я был мертвый, но я играл, как живой. Играл нечто вульгарное. Меня объявили гвоздем сезона и я бил по клавишам со всей ненавистью, на которую только был способен. И пот слепил мне глаза. Или это были слезы? Не знаю. Я знал лишь одно, пока я играю, я живу. Когда музыка закончится, моя душа уплывет в небесный океан, потому, что души гениев не хотят жить в грудных клетках маленьких людей.
Через несколько дней или, быть может, лет я бродил по парку. Там были деревья, они были чужие, но тоже ветвями петляли в небо.
Потом увидел автомобиль - это было хромированное чудо с белым кожаным верхом. Полудрагоценный реликт катил за мной. На его заднем сидение возлежал Хозяин и пил из бутылки молоко. Я приблизился к авто и спросил недружелюбно:
– Ну? Чем могу служить?
– Прелестно, - хохотнул Хозяин.
– Я несу убытки из-за вас, молодой человек, а вы меня ещё спрашиваете?
– Я больше не буду играть, - сказал я.
– Рву контракт.
– Вот как!
– воскликнул Хозяин.
– Почему, смею спросить?
– Не знаю.
– М-да, ответ артистический, - засмеялся.
– Ну, во-первых, я не хочу выступать после великого Гоу, во-вторых, я дирижер, а не тапер...
– Дирижером, голубчик, ты был т а м, - кивнул в сторону горизонта, размытого прошедшим дождем, - а здесь ты именно тапер, но без души. Душу ты заложил мне!
– Нет!
– закричал я в ужасе.
– Да-да, - смеялся Хозяин моей жизни.
– Ты есть пустое место, маэстро.
– Нет!!!
– Ты есть ноль!
Я попятился и побежал прочь от авто и Хозяина, прочь от сытой жирной бюргерской жизни, прочь от мира, где музыку держат за шлюху...
Я бежал, хватая влажный воздух ртом, и все равно задыхался. Было такое впечатление, что сердце не выдержит и лопнет, как детский воздушный шарик.
Потом я шел по чужому городу, а мне казалось, что иду по бесконечному
Мы спасали себя, и не спасли свои души, вот в чем дело. Это я должен сказать Анне и она меня поймет.
Старый особняк, где находился роддом, освещался церковно-восковым светом. У его парадного подъезда горбилась карета "скорой помощи".
В готическом вестибюле никого не было. Потрескивали свечи в канделябрах. Я поднялся по мраморной лестнице. В сумрачном коридоре заметил маленького человечка:
– А где найти медсестру Анну?
– закричал я.
Человечек испугался, метнулся по коридору прочь - бежал на коротеньких ножках. Я догнал его - это был уродец с огромной, дегенеративной головой.
– Эй!
– и повторил свой вопрос.
Уродец не ответил, юркнув в одну из палат. Я последовал за ним.
Большая плата кишела детьми - они были дегенеративны от рождения. Среди них находилась Анна, пыталась ухаживать за ними.
– Что случилось?
– спросила она.
– Почему их так много?
– не ответил на её вопрос.
– Мир несовершенен, - улыбнулась мне.
– Везде и всюду одно и то же. И повторила свой вопрос: что случилось?
– Нам надо уходить, - сказал, - уходить.
– А как же они?
– показывала на уродцев.
– Они чужие!
– закричал я.
– Чужие! И ты им не нужна!
– А кому я нужна?
– Ты нужна мне!
– и тянул её за руку.
И мы побежали - и бежали, не оглядываясь. Мы бежали по чужому городу, пытаясь спасти свои души. Мы не потеряли веры в чудо и надеялись на него, как уродцы надеялись стать полноценными гражданами и купить маленький домик с палисадником.
Мы приехали в аэропорт. Самолеты взлетали в небо, чистое после дождя. Я купил два билета в никуда и мы сели ждать, когда объявят посадку.
– Я тебя люблю, - сказал я Анне и поцеловал её висок, где кружил вензель вены.
Она спокойно посмотрела на меня:
– И куда мы теперь?
– Не знаю.
– Понятно, - грустно улыбнулась.
– В никуда.
– Повторила.
– В никуда.
– Глупенькая, - обнял за плечи.
– Мы - это мы, и мы вместе, а все остальное - это так, приложение к нам.
Потом мы вместе с галдящими пассажирами заполнили комфортабельный салон самолета, пропахший небом. Сели на указанные места. Смотрели в иллюминатор: поначалу сдвинулся и уплыл в сторону стеклопанельный аэропорт, затем замелькала сплошная полоса бетона, наконец шумное, напряженное тело лайнера, преодолев земное притяжение, зависло над полем, продолжая, однако, поступательное движение ввысь...