Животные
Шрифт:
– Думаешь, ты не такая?
– Я уверена.
– Конечно, само собой. Как и все, ты думаешь, что твои руки чисты. Не хочется открывать твои шторы блаженного мироощущения, но иногда по…
– Да что ты? Чего уж, открой мои шторы. Не щади меня! Скажи все как есть, председатель тайных информаций.
– Да пожалуйста, – он хмурит глаза и все еще сидит у окна. – Эта информация отнюдь не тайна. Любой, кто пользуется деньгами, автоматически становится участником финансовых состязаний. И знаешь с кем мы состязаемся? Я тебе скажу. С беспризорниками, которые с детства получают лишь тумаки да инфекции вместо еды и книжек. Мало? Скажу еще. С бедняками из многодетных семей, которые вместо образования следят за тем, чтобы братиков и сестричек не утощили крысы. С эмигрантами, которые приезжают к нам, чтобы работать за гроши, потому что в их стране еще хуже. С детьми алкоголиков
– Я и так знаю.
– Правда? Тогда ты знаешь, что они ни за что не поделятся своим положением. Ведь это будет означать, что они станут беднее, и тогда люди из других сословий сожрут их, не успеют те даже опомниться. Вот почему им приходится быть жадными и копить все больше и больше. Жадность – это не только оружие, но и защита. Чужое страдание – обязательное условие экономики, соображаешь? Если одной стране хорошо, значит другой плохо. Если ты получаешь большую зарплату, значит кто-то получает маленькую, – Гектор поднимает указательный палец. – Вот тебе загадка. За столом сидят четыре друга, один из которых зарабатывает втрое больше остальных. Угадай, откуда берутся деньги на его зарплату?
– Не знаю. Это здесь причем?
– Естественно. Ты знаешь наизусть все титулы Дейнерис Таргариен; знаешь, где купить арахисовую пасту без гидрогенизированного масла; знаешь даже, как называется запах после дождя; но вот этого ты не знаешь. Самое страшное, что ты этого даже не стыдишься, впрочем, как и другие. Людей убивают не транс-жиры, а унизительный уровень жизни. И в этом виноваты мы все.
– Каким боком я в этом виновата? Я не отбираю хле…
– Черт, Мария, деньги появляются не из волшебного дома денег! – Гектор опирается на колени и встает; он чувствует, что палочка «твоя очередь возмущаться» теперь у него, а Мария, поняв, что потеряла эту палочку, возвращается на диван. – Или как ты думаешь это происходит? Президент заходит в специальное помещение, где сидят люди в защитных костюмах, и говорит: «Мария хорошо работает, мне нужно еще двести тысяч рублей, напечатайте, пожалуйста», – Гектор смотрит на Марию. – Нет, черт возьми! – он начинает ходить по комнате, не придерживаясь конкретного маршрута. – Деньги всегда ограничены. И чтобы решить, сколько их напечатать в следующий раз, мы играем в покер. Если напечатаем больше, чем сможем потратить, то наша валюта обесценится, и мы останемся в жопе. Если напечатаем меньше, чем нужно, то в жопе не останемся, но придется снова брать в долг. Поэтому страны, как игроки за столом, смотрят на свои карты и пытаются просчитать чужие, чтобы решить, сколько напечатать денег, и не засрать партию. Ты должен напечатать так мало, как сможешь, но все же, чтобы хватило на мороженое, понимаешь?
– И в чем тут моя вина? И вообще. Как это связано с тем, что ты убиваешь людей, Гектор?
– Нет, нет, нет, подожди. Выслушай.
– Ну.
– Дефицит – это главное правило игры. И этот дефицит создаем мы сами, соображаешь? Люди выдумали экономику как арену, на которой можно убивать друг друга без томагавков и стрел, зато медленно и мучительно. Спросишь как? Очень просто. Если мы с тобой напечатали пятьдесят рублей, то тебе достанется три, а мне сорок семь. И если ты хочешь, чтобы тебе досталось больше, то придется отнять их у меня. Не сможешь? – Гектор подает голову вместе с густыми бровями. – Ну что ж, добро пожаловать в клуб. Ройся по мусоркам, а я поем запеченного лобстера. Живи в коробке из-под холодильника, а я буду жить в трехэтажном доме с видом на море. Сдохни от туберкулеза в пятнадцать, а я умру, когда устану считать возраст. Понимаешь теперь, что такое экономика? Не думай, что тебя это не касается. Все, что ты делаешь с деньгами, отражается на тех, кого мы используем в качестве удобрения для почвы под ногами, которую людям так нравится называть финансовой
– И что, по-твоему, я должна делать? – почти перебивает Мария.
– Что делать? Открыть глаза для начала. Посмотреть, как живут страны третьего мира, которые отказались быть участниками цивилизованного в кавычках мира. То, как убиваю я, в тысячу раз честнее того, как убивает общество, – он подходит к Марии, которая сначала смотрит на него снизу, а затем отворачивается. – Хотя бы ты, Мария, не веди себя как они. Я разжую, если это нужно. Скажу коротко и ясно. Экономика – вот настоящая выдумка. Нет никакого рационального распределения ресурсов. Посмотри вокруг: неужели ты видишь, чтобы что-то распределялось рационально? Экономика – это клиновый лист на гениталиях, который прекрывает древнейший метод выживания: сожри того, кто слабее. Это такое же прикрытие, как мой консалтинг. Мы не зарабатываем – мы отнимаем деньги друг у друга. Нет никакой экономики, есть только ложь, в которую верят тупые бедняки, не понимая, что происходит на самом деле.
– Мои родители для тебя тоже просто тупые бедняки? – она встает на диване, возвышаясь над Гектором, словно нашла повод перехватить палочку возмущения, ведь Гектор запротоколировал весомый аргумент в свою защиту, а эмоциональное буйство Марии все еще требует катарсиса.
– Разве нет? – говоря это, Гектор акцентировал внимание на бедняках, не думая о том, что для Марии было важнее защитить интеллектуальную составляющую вопроса; палочка у Марии.
Мария поднимает руку, чтобы дать оплеуху Гектору, но он молниеносно хватает ее под кисть и выворачивает запястье. Она успевает лишь пискнуть, как Гектор расслабляет пальцы.
– О боже, прости, детка, – он поднимает руки перед собой, будто просит милостыню. – Я не хотел, это… это рефлекс.
Испуганная и в каком-то смысле униженная Мария спрыгивает с дивана и быстрым шагом уходит в ванную.
– Детка, ударь меня так сильно, как только сможешь! – Гектор кричит, стоя в белых трусах посреди номера. – Клянусь, я не хотел! Ну рефлекс это!
Не успел Гектор пройти за ней, как из коридора выглядывает черный ствол, а вслед за ним появляется и Мария. Она держит пистолет так, как видела в фильмах: крепко обхватив двумя руками, согнув левый локоть, прижав и чуть наклонив голову к правому плечу. С одного бока край футболки вылез из штанов (он, то есть край, наравился вылезти еще во время сна, но окончательно помогла ему освободиться именно возня на карачках в ванной, пока Мария разбиралась с тем, как работает пистолет – оказалось, что очень просто: все сделано так, чтобы использовать его мог даже безнадежно тупой человек).
– Детка, убери это, – Гектор приоткрывает рот и растопыривает пальцы.
– Еще раз сделаешь мне больно, и я тебя пристрелю, понял?
– Я сам убью любого, кто сделает тебе больно. Отдай, пожалуйста, это мне.
– Не смей никогда так делать!
– Обещаю, малышка.
– Если я хочу тебя ударить, значит я должна это сделать! Ты понял меня?
– Бей, сколько влезет, детка, – Гектор плавно подходит к ней все ближе и ближе, как к пугливой кошке, которую собирается погладить. – Я весь твой, обещаю.
Гектор закрывает дуло ладонью и уводит Беретту в сторону, непрерывно смотря в глаза Марии, которая, в свою очередь, ослабляет хватку и передает ему пистолет. Гектор ставит рычаг предохранителя на место и с облегчением убирает оружие под одну из подушек. Он пытается коснуться Марии, но она – резким жестом и губами, сложенными в изюм – дает понять, что этого не будет. Гектор становится перед Марией и поднимает подбородок:
– Давай, я заслужил.
– Уже не хочу, – говорит Мария. – Ты не пуп земли, Гектор. – Мария обиженно смотрит на его венистые руки; палочка возмущения безвозвратно уничтожена.
– Маша, я делаю то же, что и остальные, только быстро и милосердно. Киллер – самая честная профессия из всех мне известных. Я самый честный человек в мире, Маша.
– Прямо человек года, – говорит она и присаживается на край дивана, а затем съезжает вниз, поджимая колени к груди, и опирается лопатками на сидушку. – Гектор, меня не волнует экономика. Меня волнуешь ты. Я не могу понять, почему ты стал этим заниматься?
– Знаешь, – он смотрит на худые лодыжки Марии, – однажды папа принес домой двести восемьдесят грамм шоколадных конфет, – он делает паузу. – Я хорошо помню, что было именно столько, потому что лично подвешивал их на крючок пружинных весов, – Гектор обращает внимание на картину над диваном, которую раньше не замечал: натюрморт с фруктами. – Угадай, как долго мы их ели?