Злой
Шрифт:
Меринос подошёл к стулу, на котором висел пиджак Метеора, неожиданно стянул его и бросил Метеору.
— Одевайся, — приказал он, — и поедем ко мне! Проведём расширенное производственное совещание. Начинаем работу на всю катушку! Вы тоже, инженер, — добавил он чуть повежливее, но тоном, не допускающим возражений.
— Хорошо, — покорно согласился Вильга.
Метеор поплёлся к лестнице, как побитая собака.
Вильга, выходя, запер квартиру.
В прижатом к двери алькова ухе Марты стояла страшная, мёртвая тишина. Марта ещё раз дёрнула защёлку, хотя и знала, что это ничего не даст. Снизу донёсся шум выезжавшей
Марта нашла на туалетном столике инженера бутылку с лавандовой водой и энергично растёрла виски. Открыла двери, ведущие в кухню и в ванную: в её распоряжении была немалая площадь. «Мама будет страшно волноваться, — от этой мысли на глаза навернулись слёзы, — а Витольд и не узнает никогда… Вот так судьба!»
В кухне Марта нашла кусок лососины, целый кекс и чай. Налила себе стакан и стала пить, откусывая по кусочку кекс и напряжённо размышляя. Взгляд её упал на кухонный табурет. Отложив кекс, она схватила табурет и побежала в альков. Быстро придвинула кровать к стене с окошком вверху и поставила табурет на кровать; затем взяла в руки тяжёлую латунную пепельницу и взобралась на табурет. Стекло оказалось довольно толстым, но разбилось при первом же ударе пепельницей. Марта очистила окошко от осколков и как можно дальше просунула голову через решётку. Перед ней были разрушенные, сожжённые, поросшие десятилетними сорняками внутренние помещения какого-то фабричного корпуса. От мрачных, почерневших развалин, гнутых рельсов и дымоходов веяло таким запустением, что страх сдавил Марте горло. Она слезла с табурета, легла, скорчившись, на кровать и тихо заплакала.
Вильга запер ворота гаража, сел в машину и выехал на улицу. На улице Меринос грубо втолкнул Метеора в машину Вильги, а сам сел в «вандерер» и тронулся с места. Метеор сел рядом с Вильгой. Их машина последовала за автомобилем Мериноса.
Обе машины выехали на улицу Пружную и остановились возле тротуара.
— Юречек, — сказал Меринос, когда они вошли кабинет, — всё в порядке. Дай пять, — и он протянул Метеору руку, — ты меня расстроил, потому так получилось. Ты же знаешь, какой сейчас важный момент, а тут водка, девочки, тебя целый день нет в конторе. Итак, слушай: завтра утром отправишься в Центральный Совет профсоюзов, комната номер триста двенадцать, — прочитал он по бумажке, которую держал в руках. — Там находится отдел зрелищ и представлений. Спросишь директора Яна Вчесняка и скажешь, что ты — из Центрального Управления предприятиями по производству свирелей. Это свой человек, с ним уже договорились. Поскольку сегодня ночью сии работают над принципами распределения, мы ещё не можем решить, что и как. Во всяком случае, как договорились, Вчесняк завтра тебе скажет, сколько он сможет нам дать. Очевидно, тебе придётся с ним поторговаться.
5
— Слушай, — сказала Олимпия Шувар, слегка подкрашивая губы, — я уже ухожу. К сожалению, должна идти. Дорогой, — добавила она, снова опускаясь на колени возле кровати и
Гальский лениво взглянул на Олимпию.
— Безусловно, — спокойно ответил он, — очень мило. Значит, помнит старых знакомых. Милая Марта! И что ты ей сказала? — равнодушно спросил он.
— О, всё, — так же небрежно ответила Олимпия. — Что чувствуешь себя лучше, что уже неплохо выглядишь. Сердечно поблагодарила её, ведь она помогла нам найти друг друга в столичном лабиринте. Благодарила, конечно, и от твоего имени…
— Большое спасибо тебе за это, — приветливо сказал Гальский.
«Как она красива, — подумал он, глядя на Олимпию, — но не то».
— Итак, любимый, — сказала женщина, — я зайду к тебе завтра утром.
— Буду ждать, — откликнулся Гальский, — до свидания.
Он никогда не спрашивал, как удаётся Олимпии в любое время дня и ночи свободно проходить в больницу; прекрасно знал, что для людей её типа общие ограничения, в том числе и административные, никогда не бывают преградой.
Олимпия вышла, и через минуту в палате появилась невысокая медсестра.
— Как приятно у вас здесь пахнет, пан доктор, — заметила она с лукавой улыбкой.
— Приятно, — согласился Гальский, — но…
— Что значит «но»? — заинтересовалась медсестра; она всегда любила разговаривать с сентиментально настроенными больными, уже выздоравливающими, и особенно — на любовно-семейные темы.
— Сестра Леокадия, — ответил Гальский, — я и сам не знаю, почему.
— Наверное, вы уже скоро выпишетесь из больницы, — сообщила сестра. — Доктор Мочко сказал, что если вы будете себя спокойно вести и ограничите визиты этой пани, которая только что от вас вышла…
— Что значит «ограничите»? — как-то неуверенно спросил Гальский.
Сестра Леокадия прищурила небольшие, но весёлые глаза.
— Пан доктор, — улыбнулась она, открывая ряд крепких мелких зубов, — такие длительные посещения в закрытой комнате и здорового бы утомили.
— Вот несчастье! — простонал Гальский. — Теперь обо мне будет судачить вся больница. С чего это?
— Только не преувеличивайте, — успокоила его сестра Леокадия.
— Доктор Мочко сказал, что если всё будет в порядке, то вы сможете уже послезавтра, то есть в субботу, встать с постели. А через десять дней выпишетесь. Может быть, что-нибудь принести?
— Нет, благодарю, — раздражённо ответил Гальский, — ох, уж эти сплетни… Я на вас обиделся, — по-мальчишески надувшись, добавил он.
— Напрасно, — приветливо сказала сестра Леокадия, настежь распахивая окно, через которое сразу же ворвался в палату свежий весенний воздух. — Я понимаю, — выходя добавила она, — такая красивая женщина…
«И всё-таки не то, что надо, — подумал Гальский, удобно улёгшись на спину и вдыхая свежий воздух, — она действительно красива и очень добра ко мне. Но не то».
Кто-то постучал в дверь. «Марта! — Гальский словно почувствовал укол в сердце. — Наконец!»
— Прошу! — крикнул он, пытаясь справиться с собственным голосом.
Дверь открылась, и на пороге появился Колянко.
— Можно?
— Пан Эдвин! — через минуту успокоившись, обрадовался Гальский, — давненько я вас не видел…