Агентурная сеть
Шрифт:
После этого мы договорились с консулом, тот пригласил к себе Вада, предъявил ему многочисленные факты нарушений условий контракта и правил использования посольского автотранспорта и предложил подыскать себе другую работу. На удивление, Вад не слишком расстроился от того, что его уволили, а напротив, даже испытал заметное облегчение. Видимо, ему самому порядком надоело в течение многих лет выполнять задания местной контрразведки, не получая соответствующей компенсации за свои труды, а потому обошлось без скандала, упреков и прочих неприятностей, которыми иногда сопровождается увольнение людей, пользующихся
Так или иначе, но увольнение Вада прошло без каких-либо осложнений!
После этого консул, как и полагается в таких случаях, обратился в МИД с просьбой подыскать Ваду равноценную замену. Ему порекомендовали несколько человек. И вот в определенный день все кандидаты на вакантное место шофера-механика, среди которых был и «Мек», явились в консульский отдел на собеседование.
Их принял Базиленко, дотошно расспросил каждого о житье-бытье, где и кем они работали, затем завхоз посольства Шестаков проверил у них навыки вождения, после чего и был сделан окончательный выбор: на работу, как и следовало ожидать, был принят «Мек»! А коллективные смотрины были организованы с одной лишь целью: убедить контрразведку в непреднамеренности нашего выбора.
Поступили первые сведения на «Бао».
Находившийся на связи у Лавренова агент, работавший на центральном почтамте, которого резидентура использовала для выемки корреспонденции, поступавшей в интересующие нас местные и иностранные учреждения, сообщил, что «Бао» арендовал для агентства Синьхуа специальный почтовый ящик.
Этот факт, возможно, и не привлек бы внимания агента, хотя посольством КНР уже был арендован один почтовый ящик. Агента удивило, что «Бао» оплатил аренду наличными и попросил в дальнейшем не присылать счета в бюро, а передавать ему лично.
Естественно, мы не могли пройти мимо такой возможности: Лавренов дал агенту задание извлекать из этого почтового ящика всю поступающую корреспонденцию и передавать ему для перлюстрации.
Возникшие у нас предположения о том, что «Бао» арендовал почтовый ящик в личных целях и (что была особенно примечательно!) стремится скрыть это от своих соотечественников, вскоре подтвердились: уже первые выемки показали, что он использует его для ведения переписки со своими связями в других странах.
Накануне майских праздников из Центра поступила шифртелеграмма следующего содержания:
«В связи с докладом в Инстанцию полученных материалов о злоупотреблениях Д. П. Драгина, просим срочно сообщить мнение совпосла».
Утром я уже был у Гладышева. Отвлекать его от дела по такому пустяковому поводу не хотелось, а потому я сказал Ноздрину:
— Ладно, оставь, вечером я постараюсь с ним переговорить.
— Нельзя ждать до вечера, Михаил Иванович, — возразил радист-шифровальщик. — Центр на ключе.
—
— Мы должны ответить этим же сеансом связи.
Видимо, дело и в самом деле приняло серьезный оборот, раз Центр держал с нами постоянную связь!
— Ну что ж, попробую к нему попасть еще раз, — сказал я, расписался на шифртелеграмме и снял трубку.
На мое счастье, Гладышев оказался на месте и сразу согласился меня принять.
Я решил для большей убедительности показать ему телеграмму, но потом сообразил, что Центр поступил очень хитро, запросив мнение посла, но не указав, как он это мнение собирается использовать. Поэтому Гладышев запросто мог сделать вывод, что наше ведомство задумало подставить его в качестве инициатора каких-то санкций против Дэ-Пэ-Дэ, и вообще отказаться от каких-либо суждений по этому поводу.
Поэтому я зашел к Гладышеву и на словах рассказал, с какой просьбой ко мне обратился Центр, добавив от себя на свой страх и риск, что мое руководство намеревается внести предложение о досрочном отзыве Дэ-Пэ-Дэ.
— Я полностью поддерживаю это предложение, — не колеблясь, заявил Гладышев.
Но мне этого было недостаточно, и потому я сказал:
— Евгений Павлович, нужна соответствующая аргументация.
— Тогда сообщите, что я считаю…
— Чтобы я чего-нибудь не напутал, — перебил я посла, — лучше написать, и я тогда все передам дословно без всяких искажений.
Гладышев на какое-то время задумался, потом взял листок бумаги и размашистым почерком, несколько раз зачеркнув и переписав заново, сформулировал свою мысль.
— Отсылайте! — сказал он, протягивая мне листок.
Я возвратился в резидентуру, где меня ждал Ноздрин, вырвал из шифрблокнота бланк и написал:
«Сообщаю мнение совпосла, по нашей просьбе высказанное им в письменной форме: „Учитывая допущенные Д. П. Драгиным грубейшие нарушения норм поведения и то, что он своими действиями дискредитировал себя в коллективе и профсоюзной организации посольства, считал бы целесообразным рассмотреть вопрос о его замене до истечения срока полномочий на посту секретаря объединенного профкома“».
Я умышленно составил шифртелеграмму таким образом, чтобы в Центре четко уяснили, что я сообщил мнение посла не с его слов, а что оно зафиксировано им на бумаге и в моих руках есть собственноручно написанный им документ!
Отдав шифртелеграмму Ноздрину, я вызвал Базиленко и попросил:
— Сфотографируй эту записку и вместе с проявленной пленкой принеси мне.
Аппаратура, предназначенная для фотографирования документов, всегда была в полной боевой готовности, и через пару минут Базиленко приколол к занавеске в моем кабинете два мокрых кадрика проявленной фотопленки.
Еще через две минуты я вошел в кабинет посла и положил ему на стол записку.
— Можете уничтожить, Евгений Павлович.
Даже не глянув на записку, Гладышев предложил мне сесть и сказал:
— Давайте обсудим, как мы будем размещать членов нашей делегации на сессию ОАЕ.
Гладышев был достаточно опытным человеком, чтобы понять: раз уж его записка побывала у меня в руках, я вне всякого сомнения сделал копию, а потому нет никакого смысла спешить с ее уничтожением.