Апшерон

Гусейн Мехти

Всякий раз, когда Рамазан вызывал в памяти эти бережно хранимые воспоминания, сердце Нисы наполнялось горделивой радостью. Так и теперь: оторвавшись от печальных дум, старушка сразу оживилась и подтвердила слова мужа:

– Правда, сынок, сущая правда... Дай бог ему долгих лет!
– Она указала рукой на сахарницу, которая стояла на маленьком столике.
– Вот это он принес в подарок в день нашей свадьбы. Часто захаживал к нам. Бывало, сидят они здесь, толкуют о чем-то... А я будто стираю на дворе, а сама стерегу их. И что ты скажешь? Оказывается, сидят здесь и думают, как бы свалить падишаха...

этого самого... царя Николая...

Слушая этот простой и наивный рассказ старушки, Таир невольно улыбался. Было видно, что говорила она искренно, одну правду, ничего не приукрашивая.

– Баку надо любить, сынок!
– сказал напоследок Рамазан.
– Надо ценить его, произносить его имя с уважением и любовью... Помни, что многие края получают свет и тепло отсюда!

Ниса вышла в галлерею и занялась там своими делами. Думая, что она пошла подавать обед, Рамазан терпеливо ждал и, наконец, когда терпение его иссякло, крикнул из комнаты:

– Послушай, жена, долго ты будешь морить нас голодом? Давай же, что там есть у тебя на обед!

– Сейчас, сейчас!
– отозвалась Ниса и, отложив шерсть, которую начала было теребить для одеял своим невесткам, заторопилась на кухню.

Рамазан, увлеченный воспоминаниями, продолжал говорить, словно раскрывая перед глазами Таира страницы своей долгой жизни:

– В прежнее время всякий, кто попадал сюда на добычу нефти, видел ад собственными глазами. Ты еще не знаешь желонку. Покойный Киров говорил, что капиталисты нарочно изобрели эту штуку, чтобы вымещать свою злобу на рабочих. А теперь? У тебя под руками и машина, и мотор, и инженер - свой же брат. Ты знаешь Кудрата Исмаил-заде?

– Да.

– Вот его отец, звали его Салманом, был моим товарищем по работе. Он столько воевал с хозяевами, что ему нацепили на ноги кандалы и сослали в Сибирь. Так с тех пор и сгинул человек...

Вошла Ниса и поставила дымящуюся кастрюлю на обеденный стол.

– Слушай, не слишком ли ты разговорился?
– обратилась она к мужу. Парень уже взрослый да и грамотный, наверно, понимает все лучше нас с тобой.

– Не то говоришь, жена, - возразил старик.
– Одно дело, когда ты читаешь в книге, а другое - когда видишь собственными глазами. Я рассказываю ему о том, что видел собственными глазами. Не мы одни, но и наши дети должны знать о тех, кто отдал жизнь за наше дело. Так-то, женщина! Вот в этой груди моей написано больше, чем в любой книге...

– Ладно, ладно, поменьше хвались.

Рамазан ничего не ответил и занялся жирным бозбашем. Ниса сердито взглянула на него.

– Клянусь аллахом, буду жаловаться на тебя Исмаил-заде.

– За что это? Чем я тебе не угодил?

– Пока шла война, я молчала. Думала: как все, так и ты. Почему же теперь-то так редко показываешься домой? Ведь раз десять на дню приходится разогревать обед.

– Решил сдать буровую на месяц раньше, жена, - ответил мастер. Теперь-то и началась у нас самая война. Как уйдешь в разгар сраженья? Не к лицу настоящему мужчине бежать с поля боя!

Предполагая, что мастер намекает на него, Таир смутился.

– Нет, уста, - сказал он насупившись, - я тоже не сбегу. Не уйду с поля боя!

В эту минуту кто-то постучал палкой

в калитку.

– Входи, входи!
– крикнул Рамазан с места.
– Калитка не заперта. Кто бы ты ни был, но, видать, любимец тещи, - к самому обеду...

Стук повторился. Должно быть, гость не слышал Рамазана. Поднявшись из-за стола, хозяин вышел в садик.

– Добро пожаловать!
– донеслось оттуда его радостное и громкое приветствие.

Ниса и Таир выжидательно смотрели на дверь. Рамазан, ухватившись за рукав, ввел в комнату старика лет семидесяти, державшего в руке толстую палку.

– Какими судьбами? Вот обрадовал!.. Да ты совсем молодец!
– говорил он и, взяв еще один стул, поставил к столу рядом со своим.

– Поторапливайся, жена, дай тарелку Кериму!

Прислонив свою палку к стенке у косяка двери, Керим протянул обе руки хозяйке. Обрадованная его приходом не меньше мужа, Ниса сейчас же достала еще одну тарелку и наполнила ее бозбашем.

Таир с любопытством рассматривал старика. Человек, которого встречали с таким радушием и почетом, по-видимому, был очень уважаемым и долгожданным гостем. Добрая улыбка и радость, светившаяся в глазах старых супругов, показывали, что Таир не ошибся в своем предположении. Чувствовалось, что и гость растроган не меньше. Большие руки его подрагивали, и он, казалось, не находил слов, чтобы выразить свою признательность.

Карие глаза старика, живой и острый взгляд этих глаз, его серые парусиновые брюки и такая же рубашка показались Таиру очень знакомыми. "А ведь где-то я видел его", - решил он, глядя на Керима.

Наполненная до краев тарелка дымилась перед гостем, а он, не прикасаясь к еде, продолжал глядеть то на хозяина, то на его жену, улыбался и покачивал головой. Рамазан взял в руку свою ложку и, держа ее на весу, обратился к Таиру:

– Это Керим, сынок, старый мой друг. И друг не радостных, а тяжелых дней. Немало он сделал для меня... Правильно говорят в народе: имей все новое, а друга - старого! В те годы тебя еще и на свете не было. Над Баку нависла опасность. С одной стороны наседали турецкие полчища, а с другой скалили зубы англичане. Да!.. И все они на нефть зарились. Трудно нам приходилось... Помню, как один эсер распинался на митинге: спасти нас, мол, могут только англичане. Тогда вот этот наш ясный сокол, Керим, не долго думая, засучил рукава и кинулся на него с кулаками. Ну и досталось же тому сукину сыну - эсеру! Потеха! Помнится, пенсне у него полетело в мазутную лужу, сам еле ноги унес. С тех пор ни один из этих мерзавцев не показывался у нас на промысле...

"Ага, узнал! Это тот самый старик, который встретился нам в трамвае вечером, когда я приехал в Баку", - вспомнив, наконец, обрадовался Таир.

– А потом, - продолжал Рамазан, - поднялись муссаватисты. "Нация!", "независимость!" - всюду кричали их главари. Но бакинские рабочие хорошо знали, что муссаватисты продались туркам. Правда, Керим?

Не притрагиваясь к еде, Керим внимательно слушал старого друга.

– Да, да, - подтвердил он, - сначала туркам и немцам, а позднее точно так же продавались английским империалистам. У этих людей не было ничего святого - ни чести, ни родины.