Апшерон
Шрифт:
В глазах Ширмаи загорелись искорки радости. Дыхание у нее участилось, и, предвкушая счастливый конец, она нетерпеливо заерзала на диване. Грустная улыбка пробежала по сухим губам Тукезбан. Помолчав немного, она досказала:
– Многие из ссыльных вернулись, но о Сейране опять ничего не было слышно...
Нежная улыбка исчезла с лица Ширмаи, глаза ее расширились.
– ...Оказывается, бедняга Сейран умер на чужбине.
Тукезбан умолкла.
Ширмаи повернулась к ней и, увидев слезы, струившиеся по худощавым и покрытым паутиной морщин щекам бабушки, принялась
– Не плачь, бабуся, ведь это же сказка... Только ты мне не сказала, за что Сейрана сослали в Сибирь?
Тукезбан с усилием глотнула и провела рукой по глазам.
– Вина Сейрана, детка, была в том, что мечтал он о светлых днях... Хотел, чтобы не тосковали люди по яркому солнышку...
Тукезбан вздохнула и, заметив грусть на лице внучки, силилась улыбнуться сквозь слезы.
– Бабуся, - вдруг вспомнила девочка, - а дедушка Салман ведь тоже умер в Сибири, верно?
Тукезбан погладила ее по головке и, будто жалея о том, что рассказала такую грустную историю, еще раз вздохнула.
– Да, внученька, верно. Сейран и был твоим дедушкой Салманом. А сын, оставшийся после него, это твой отец. Когда твоего дедушку выслали, я ходила по чужим людям, стирала белье, кое-как перебивалась и растила твоего отца... Когда он подрос, отдала его в школу. Сама голодала, а его все-таки выучила...
– Бабуся, а какой он был из себя, дедушка?
– Был похож на твоего отца... И он, и его товарищи были друзьями товарища Сталина. Все они стремились к свету, свободе...
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
1
Когда Лятифа узнала о том, что Таир пытался бросить промысла, у нее исчезло и то небольшое чувство к нему, которое начинало закрадываться ей в сердце в первые дни знакомства. "Значит, я ошибалась в нем... Это слабый и безвольный мальчишка", - так думала она и стала избегать Таира. При встречах с рабочими, возвращавшимися с ночной смены, она здоровалась с Рамазаном и Джамилем и быстро проходила дальше, не удостаивая Таира даже мимолетного взгляда.
В холодном ее невнимании Таир чувствовал нечто такое, что заставляло его подозревать в вероломстве своего друга Джамиля. Ему казалось, что тот наговорил Лятифе о нем что-то плохое и вызвал это презрительно-холодное отношение. Поэтому каждый раз, окончив работу на буровой и возвращаясь на берег, он искал случая поговорить с Лятифой наедине. Но случай не приходил, а говорить с ней на виду у всех Таир не хотел, - боялся, что она ответит ему резко и унизит его. Внешне он старался казаться таким же, как Лятифа, холодным и безразличным. В то же время мысль о ней изводила его, и порой в нем вспыхивало желание отомстить Джамилю.
В выходной день, когда Самандар с Биландаром вместе куда-то ушли, Таир решился поговорить с Джамилем начистоту.
– Джамиль, - начал он, - это ты заставил меня приехать сюда... Так или нет?
– Почему же я?
– возразил Джамиль.
– Сам-то ты что - ребенок?.. Вспомни-ка, что ты сказал при Исмаил-заде. Разве ты не говорил, что у тебя большая охота работать на промысле? Если ты мужчина и хозяин своему слову, признайся: говорил или нет?
У Таира пересохло в
– Ну и что же, что говорил?
– ответил он сдавленным голосом.
– Приехав в деревню, ты так расхваливал Баку, что мое желание работать здесь возросло в десять раз... Я думал, что ты мой школьный товарищ, желаешь мне добра, уважаешь меня. Да и я уважал тебя. А теперь...
– А что изменилось? Разве теперь Баку тебе меньше нравится?
– Нравится... Но я не о том... Я говорю о тебе, о твоем...
– Я - тот же Джамиль. И пусть я буду подлецом, если не желаю тебе добра и счастья!
Джамиль сказал это искренно, чуть дрогнувшим голосом. Таиру после этого не хотелось обидеть друга. Он на этом пока и закончил бы разговор, если бы Джамиль, не чувствовавший за собой никакой вины, не добавил с сожалением и горечью:
– И зачем это мне нужно было делать добро неблагодарному человеку?
Слово "неблагодарный" вывело Таира из равновесия.
– Ты не делай мне одолжения!
– сказал он.
– Ни трест, ни промысел не достались тебе в наследство от предков.
– Ну, что ты от меня хочешь? Скажи, в чем моя вина?
Джамиль едва сдерживался и не мог понять, зачем Таиру понадобилось затеять эту ссору.
– Ты во всем виноват, во всем...
– вырвалось у Таира.
Джамиль резко сказал:
– Слушай! Если тебе не нравится здесь, уезжай. Насильно тебя никто не держит.
Таир бросил на него гневный взгляд.
– Может быть, ты этого и добиваешься? Но я дал слово мастеру и не покину поля боя. Не об этом я говорю.
– А о чем же?
– Ты мне скажи: к лицу ли комсомольцу предавать друга?
Джамиль, догадавшись, куда клонит Таир, попытался перевести разговор на политическую тему.
– Нет, не к лицу, - твердо ответил он.
– Такого комсомольца, который оставляет товарища в трудную минуту, а сам скрывается в кусты, надо вышвырнуть вон из комсомола. Допустим, на фронте...
– Ты не путай меня, - прервал его Таир.
– Я говорю не о фронте. Там свои законы, я это не хуже тебя знакю... Но вот, допустим, идем мы в поле, и я, раньше товарища, увидел красивый цветок. Хочу сорвать его, а товарищ ставит мне подножку и валит с ног, чтобы самому сорвать... Как это, по-твоему, предательство или нет?
Опасаясь, как бы выражение глаз не выдало его тайну, Джамиль опустил голову и спросил:
– А если он раньше тебя увидел этот цветок и он ему тоже понравился, тогда как?
– Когда ты уговаривал меня ехать сюда, я считал тебя верным другом, думал, что ты желаешь мне только добра А сейчас вижу, что ты первый роешь мне яму.
– Я?
Джамиль спросил с таким неподдельным изумлением, что Таир чуть было не признался в своей ошибке. Однако вкравшееся ему в душу подозрение не оставляло его. "Я заставлю его сказать правду. Меня так не проведешь", подумал он и спросил: