Аврора

Ибрагимов Канта Хамзатович

— У нас сильный адвокат, — о своем тихо промолвил Цанаев.

— Да при чем тут ваш адвокат — жид паршивый? Ему какая разница, что чеченец чеченца судит? Он с вас бабло стрижет и, небось, немало. А весь судебный процесс — ну, избил, мелкое хулиганство. Максимум — снимут Бидаева с работы. А он нам там нужен.

— Бидаев вам нужен?

— Да, нужен. Какой-никакой, а чеченец. Других в центральном аппарате нет. А он, порою, решает и наши вопросы, — Патрон приоткрыл окно, смачно сплюнул. — Правда, дорог, гад!..

А иначе, как бы они такие хоромы отстроили?.. Так что вы зазря с ветряными мельницами воюете, бесполезно. Заберите заявление, пока не поздно.

— Что поздно? — встревожился Цанаев.

Патрон ничего не ответил, лишь плечами повел.

Долго молчали. Уже выехали из села. Вновь заревел мотор, помчались в сторону города, и Цанаев уже скорости не боялся, что-то иное стало беспокоить его и он вдруг выдал:

— Патрон, ты знаешь, ведь этот Бидаев Аврору измучил. Все и сказать не могу.

«И-ю-ю!» — вдруг засвистели тормоза, ремень безопасности Цанаева удержал, но все равно он почувствовал боль — это Патрон сжал его кисть и, впившись тяжелым взглядом:

— Брат Авроры был мой командир, ближе, чем брат. И Аврора мне как сестра. Но я сегодня, — он сделал паузу, — в команде, — посмотрел на свои погоны, — и исполняю только приказ. Понятно?.. Но, — он освободил кисть Цанаева и вознес палец: — Бог не фраер. Всему свое время. А самодеятельность и инициатива наказуемы. Понятно? — с этими словами он вновь надавил на газ, так что Цанаев аж влип в кресло, и под бешеный рев мотора он слышал, как водитель все повторял:

— Команда! Команда! Команда!

А Цанаеву из-за шума казалось: «Банда! Банда! Банда!»

И когда джип набрал максимальную, некую крейсерскую, скорость, он не выдержал и спросил:

— Патрон, а у тебя с Авророй связь есть?

— Нет… Как ее в Москве эти подонки задержали, исчезла, — была долгая пауза и уже другим голосом: — Бидаев — сука, нашел кому мстить.

— А кто Бидаева-старшего убил? — явно провокационный вопрос задал Цанаев.

Патрон, вальяжно управлявший машиной, после этого вопроса вдруг вцепился обеими руками за руль, долго молчал, вдруг странно усмехнулся:

— Ты помнишь старый анекдот?.. После того, как Кирова замочили, дабы волнений не было, собрали рабочих на митинг в Ленинграде и старый член ЦК и ЧК тихим, скорбным голосом объявил: «Товарищи, Кирова убили». В огромной толпе это мало кто услышал и из зала закричали: «Кого убили? Кого убили?» Оратор так же повторил. Вновь из зала крики: «Кого убили? Кого убили?» Еще раз ведущий повторил, и когда вновь раздались вопросы, старый партиец заорал: «Кого надо, того и убили!» Хе-хе, — Патрон как-то странно ухмыльнулся и глянул на Цанаева. — Понятно?

Конечно, Цанаев мало что понял. Но ему стало отчего-то страшно и он уже двумя руками ухватился за ручку, словно она должна была его спасти от этой необузданной езды.

До

самого аэропорта больше ни о чем не говорили, и когда Цанаев из машины выходил, Патрон напоследок как-то грубо бросил:

— Ты ученый, интеллигент. Занимайся своей наукой, а на рожон не лезь. Бидаев — не Родина, но как государство и власть — с ними шутить нельзя.

Машина было тронулась, да Цанаев дверь не прикрыл, ухватился, пару шагов пробежал и почти крикнул в салон:

— По-твоему, я не должен отстоять свою честь и достоинство?

Патрон лишь плечами повел и кивнул подбородком, мол, дверь прикрой. И видя, что ученый не повинуется, он с едва скрытым пренебрежением выдал:

— Я, уважая тебя как чеченца, жалея тебя, дал тебе наглядный совет. Ну, а ты… «честь и достоинство». Какая честь и достоинство в наше время?!

— Вот именно, — перебил его Цанаев, — тех, кто это имел, истребили.

Лицо Патрона как от боли искривилось:

— Закрой дверь, — жестко процедил он.

Машина рванулась, а Цанаев попытался перекричать рев мотора, на всю привокзальную площадь:

— А честь Авроры? Вроде сестра.

Джип резко затормозил. Темное стекло водителя приспустилось — мрачный, тоскливый силуэт. Патрон только сплюнул в окно. Вновь мотор заревел, вслед помчались машины охраны. А когда пыль слегка улеглась, Цанаев огляделся — вокруг ни души. Он был уверен, что его рейс уже улетел, а тут из здания выскочила какая-то женщина:

— Вы Цанаев? Пожалуйста, побыстрее. Багаж есть? Дайте билет… На час рейс задержали.

Из-за него столько людей страдает. Ему неудобно. Его буквально подталкивают в зал спецконтроля, как прямо перед ним вырос племянник Авроры.

Цанаев, как вкопанный, встал. Он чувствует взгляд юноши, и такой же вопрос тот задает тихо, но обжигающе:

— Скажи правду, мою тетю этот подонок измучил?

— Не знаю, не знаю, — Цанаев дрожит, он хочет уйти от ответа, из-под этого взгляда.

И его торопят, и он хотел было уже скрыться за дверью, как оказалось, что у этого юноши хватка пожестче, чем у Патрона:

— Почему ты не знаешь? — процедил Таусов. — Ведь на тот момент — это твоя жена, — и с явным вызовом: — И моя честь по жизни! И теперь я один за нее в ответе. Говори!

— Не знаю. Честно, точно не знаю.

— Тогда узнай и мне скажи.

— Пропусти пассажира. Проходите быстрее. Быстрее, и так вас одного сто человек ждет.

Когда Цанаев оказался в кресле, он опустил голову, прятал глаза, и не от пассажиров, а от всего света. Ему было плохо, стыдно, больно. Он весь дрожал; липкий, холодный пот по всему телу. И поедающую все нутро мысль — зачем? Зачем он все это сделал? Влюбился. Женился. На старости лет… Ведь он и в молодости был далеко не боец. А теперь? Улететь бы ввысь, с самолетом. Навсегда. А Аврора? А семья?