Банк
Шрифт:
— И еще… — При виде ее изумления Забелин смешался и, почему-то не найдя более в себе энергии поддерживать легкий шутливый разговор, вернулся к спасительному деловому тону. — Придется вам взять на себя организацию скупки в институте. Не возражаете?
— Это самое простое. Значит, с завтрашнего дня начинаем регистрировать вам компанию на Кипре. Нет возражений? Только, когда все будет готово, придется вам туда слетать.
— НАМ придется. Если верить объективке, у вас свободный английский.
— А тебе, козлу, чего ее английский? — Рядом с ними остановились и недоброжелательно оглядывали Забелина два основательно
— Точно, шпиен. По роже видать. Пристает, да?
— К сожалению, нет. — Юля неожиданно для Забелина улыбнулась, отчего лицо ее из пасмурного сделалось лукавым. Увидев, что подошедшие шутки не поняли и начинают теснить Забелина, поспешно добавила: — Идите своей дорогой, ребята. Муж это мой!
Кто из троих больше поразился, сказать трудно. Один из парней, переглянувшись с приятелем, лишь пробормотал:
— Это надо. Вроде девка классная.
— Иде ты только такого старпера нашла? — посочувствовал другой. — И оба, разочарованные, поволоклись дальше, к троллейбусной остановке.
А Забелин так и остался стоять на месте.
— Простите, пошутила по-дурацки, — и, вспомнив первый их разговор, Юля уточнила: — Исключительно для пользы дела.
— Надеюсь, что нет, — припомнил тот разговор и Забелин.
— Тогда до завтра? — Она помедлила.
Он лишь тупо кивнул. Какое-то время смотрел вслед, пока девушка не скрылась в тоннеле метро. А в голове все вертелось поразившее: «Вроде девка классная». Два пьяных мужика походя увидели то очевидное, что столько времени не мог разглядеть он.
Выезжая со стоянки, увидел боковым зрением, как притормозил резко встречный «Сааб», из которого суетливо махала ему новый вице-президент банка Леночка Звонарева, но предпочел не заметить. Лишь ободряюще кивнул тому же охраннику на шлагбауме — судя по его насупленному виду, с взысканием Каплун не задержался.
Забелин проскочил по залитой майским солнцем Солянке и остановился в потоке поднимающихся к Лубянской площади машин. Скучая в пробке, нащупал мобильный телефон.
— Дэ-э! — значительно произнесли на том конце.
— Макс?
— Слушай, Стар! Я сегодня просто самый счастливый. Никогда не догадаешься.
— Заткнись, — без затей остановил нарождающийся поток Забелин. — Звоню доложить — схема полностью готова, можно согласовывать.
— Вот за то тебя люблю я. Когда и где?
— Где скажешь. Только не в казино.
— Нетонкий ты, Алексей Павлович, человек. Злопамятный. Тогда у тебя дома?
— Но без девок.
— Какие еще девки? Развратник ты старый. Я ж тебе полчаса как втолковать пытаюсь — Наташка приняла мое предложение. Пока лишь сходить в театр. Но — шажок! Кстати, в институте налоговая объявилась. Копают по-черному. Какой-то Астахов. Не знаешь, часом? Нет? Тогда чао-какао.
Слева, из парка донеслись бодрые выкрики. У того же памятника героям Плевны, где за час до этого нежились парочки, теперь проходил митинг — возле красного знамени ожесточенно жестикулировали десятка полтора человек. Среди них он с удивлением узнал своего соседа по дому — вышедшего в отставку полковника. Милого, улыбчивого человека. С искаженным от возбуждения лицом он яростно размахивал рукописным плакатом «Фюрера Бориску — на рельсы!». Столпившиеся рядом вздымали кулаки, стараясь
Максим вошел в зал совета с радостным, исполненным уверенности видом.
— Ну что, отцы командиры, будем из дерьма выбираться? — в предвкушении предстоящего выступления, едва войдя, поинтересовался он.
Но услышал его лишь сидевший в одиночестве у входа круглолицый, с тщательно разложенными по лысине волосками мужчина в вытертом вельветовом пиджаке. Мужчина внимательно разглядывал через лупу разложенные ветхие нотные листы — доктор наук Федор Олегович Шишаев был широко известен в искусствоведческих кругах: на досуге он писал либретто для старинных итальянских опер. В своем увлечении Шишаев продвинулся так далеко, что по воскресеньям вел специальную передачу на телевизионном канале «Культура».
— Максим Юрьевич! При женщинах-то! — не отрываясь от драгоценных страничек, посетовал он. И, не удержавшись, похвастался: — Друзья из Италии прислали. Вещь у нас просто неизвестная. Фантастика!
Что касается оберегаемых им женщин, они вместе с остальными членами ученого совета сгрудились в дальнем углу, где шло какое-то энергичное обсуждение.
— Да что ж он, не мужик? — непривычно возбужденно вопрошал возвышающийся над остальными могучий Григорий Яковлевич Пуринашвили — когда-то знаменитый ватерполист. — Это какое счастье для страны, что у нее президент — прошу прощения у дам — с членом. Наш мормудон и рад бы — а кроме собственной страны, никого другого э… не в состоянии.
— А я согласна с Григорием Яковлевичем! — боясь быть перебитой, выкрикнула кудрявая женщина, в фигуре которой угадывалось прежнее изящество, — заслуженный деятель науки Клавдия Васильевна Шергова. — Зажрались они, вот что я скажу. И это, помянете меня, точка отсчета их конца. Проблем у них настоящих нет, если всей страной уж с полгода обсуждают, имел он ее или не имел.
— Нет уж, давайте не передергивать! — потребовала раскрасневшаяся, задыхающаяся Анна Владимировна Галанина. Расползающаяся талия ее была затянута тоненьким игривым пояском, и поэтому говорить она могла только короткими фразами. Судя по азарту, именно ее предыдущая реплика вызвала реакцию и Пуринашвили, и Шерговой. — С кем он там и что, — Анна Владимировна запунцовела с новой силой, — это не знаю. Но есть ложь под присягой. И тут происходящему иная цена. Нам пока недоступная.
— Что значит — недоступная? Кому? Вы на что намекаете?! — с удивительной остротой отреагировала Шергова.
— Что считала нужным, то и сказала. — В голосе Галаниной моментально пробудилось ответное раздражение.
— А право на частную жизнь уж и в расчет не принимаем? — желчно крикнули от окна. Судя по дребезжащему голосу, спорящие разбудили старейшего члена совета — Николая Павловича Станковича.
— Николай Павлович, господа, только не волнуйтесь, — не в первый раз напомнила находящаяся в гуще возбужденных мэтров науки и улыбающаяся навстречу приближающемуся Максиму Наташа Власова.