Башни Латераны 2
Шрифт:
— Но вы же сказали…
— Я сказал — для людей пять. Для шкенов — десять.
Тави сжала кулаки. Отец молчал. Потом медленно достал ещё пять монет и протянул стражнику.
Тот усмехнулся, забрал деньги.
— Проходите, — сказал он. — И не высовывайтесь. Город не любит таких, как вы.
Они прошли.
Тави шла, стиснув зубы, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее, злое. Но она молчала. Потому что отец молчал. Потому что они — чужие.
В
— Украли, — сказал он тихо, глядя в пустые ладони. — Всё украли.
Тави смотрела на его лицо — серое, осунувшееся — и не могла вымолвить ни слова. Несколько золотых. Пара десятков серебряных монет. Всё, что у них было. Всё, что осталось от прежней жизни.
Украли за одну ночь.
— Может быть… может быть, мы найдём работу? — тихо предложила она. — Ты же мельник. Ты умеешь…
— Мельников здесь хватает, — оборвал отец. — А шкенов никто не наймёт.
Он встал, подхватил мешок, кивнул ей:
— Идём. Поищем угол потеплее.
Они искали весь день. Обошли десятки дворов, постучались в дюжину дверей. Везде — одно и то же: «Мест нет». Или «Платите наперёд». Или просто захлопнутая дверь перед носом.
К вечеру Тави поняла: тёплого угла у них не будет.
Они устроились под навесом старого амбара у городских стен. Рядом ютились другие беженцы — женщина с тремя детьми, старик, пара молодых парней. Все молчали. Все смотрели в никуда.
Отец расстелил одеяло, сел, прислонившись спиной к стене. Лицо его было бледным, губы — синеватыми. Тави заметила, как он кашлянул, прикрыв рот ладонью, и отвернулся, будто стыдясь.
— Папа, — тихо позвала она. — Ты простыл?
— Ничего, — буркнул он. — Пройдёт.
Но она видела: не пройдёт.
На следующий день отец пытался искать работу. Обошёл несколько лавок, пару мастерских. Везде — отказ. К вечеру вернулся, еле держась на ногах. Кашель стал сильнее.
Тави продала одно из своих серебряных колец, купила у уличного торговца краюху хлеба и кружку горячего бульона. Отдала половину отцу.
— Ешь, — сказала она.
Он отломил кусок хлеба, откусил, но почти сразу закашлялся. Хлеб выпал из рук.
— Папа!
— Ничего, — прохрипел он, вытирая губы. — Просто горло болит.
Тави подняла хлеб, стряхнула пыль, сунула ему обратно в руки. Он не стал есть. Просто держал краюху, глядя в пустоту.
Той ночью он бредил. Шептал что-то на ашкенском языке. Тави не понимала слов, но слышала интонацию — молитву. Она прижалась к нему, укрыла его одеялом, как могла. Но холод пробирался сквозь ткань, сквозь доски навеса, сквозь всё.
Деньги кончились
Тави пошла искать работу. Обошла лавки, мастерские, постоялые дворы. Везде — одно и то же: «Не нужна». Или «Шкенов не берём».
К вечеру она вернулась с пустыми руками. Отец лежал под навесом, укрытый одеялом, и не открывал глаз. Кашель стал глуше, тяжелее.
Тави села рядом, положила руку на его лоб. Горячий.
— Папа, — прошептала она. — Тебе нужен лекарь. Нужны лекарства.
Он не ответил. Только сжал её руку — слабо, почти неощутимо.
Тави смотрела на него и чувствовала, как внутри нарастает что-то холодное, тяжёлое. Страх.
Он умирает. Если она не найдёт деньги — он умрёт. Именно тогда Господь Архангел послал ей второй знак.
На четвёртый день она услышала разговор.
Две женщины стояли у колодца, набирая воду. Одна — молодая, в потрёпанном платье, с усталым лицом. Вторая — постарше, с жёстким взглядом.
— Слышала, в казармах ищут девок, — говорила молодая. — Стирать, убирать. Платят медяками, но хоть что-то.
Старшая усмехнулась:
— Ага. Только порядочная девушка туда не пойдёт. Наёмники там… сам знаешь какие. Те, кто крутится рядом с ними, те просто девки продажные, кто потом такую замуж возьмет?
— Но если деньги нужны…
— Если деньги нужны — иди в бордель. Там хоть честно. А в казармах — грязная работа, унижения, и ещё скажут, что ты…
Тави отошла, не дослушав.
Казармы. Наёмники. Грязная работа. Она сжала кулаки, чувствуя, как медные кольца на запястьях врезаются в кожу. Порядочная девушка туда не пойдёт. Но что значит «порядочная», когда отец умирает? Что значит «честь», когда нету денег купить краюху хлеба?
Тави вернулась под навес, посмотрела на отца. Он лежал, укрытый одеялом, и кашлял — глухо, надрывно, будто что-то рвалось внутри.
Она опустилась на колени рядом, взяла его руку.
— Папа, — прошептала она. — Я найду деньги. Обещаю.
Он не ответил. Только сжал её пальцы — едва ощутимо.
Тави выпрямилась, вытерла глаза и пошла к казармам.
Капитан роты наёмников «Железные Волки», грузный, массивный мужчина с бородой и шрамом через половину лица — окинул её равнодушным взглядом.
— Убирать? — переспросил он. — Полы мыть, бельё стирать?
— Да, — твёрдо ответила Тави, хотя внутри всё сжалось.
— Три медяка в день, — сказал он. — Еду не даём, только работу. Согласна?
Три медяка. Почти ничего. Но лучше, чем ничего.
— Согласна, — сказала она.
Капитан кивнул.
— Начинаешь завтра. С рассвета. А то совсем засрались, уроды…
Тави кивнула и ушла.
Первый день она мыла полы в казармах. Вода была ледяной, руки покраснели, потрескались. Наёмники проходили мимо, не обращая на неё внимания. Кто-то бросил грязную рубаху ей под ноги:
— Постираешь, шкеночка?