Беглый
Шрифт:
Ветер шевелил край моей гимнастёрки. А в груди — не пустота. Тепло. И точка в пространстве, куда теперь хотелось возвращаться.
Я аккуратно взял в руки выписку из истории болезни, справку формы №17 и командировочное предписание. Начальник отделения, капитан медицинской службы, приложил к документам рекомендации — освобождение от нарядов на неделю и направление в санчасть части для долечивания.
— Борисенок, ты как до Витебска добираться собрался? — спросил он, закручивая
Я потрогал пальцами три хрустящих рубля суточных.
— Пешком до аэропорта, товарищ капитан. Разомнусь немного.
Капитан хмыкнул:
— С твоим диагнозом — это оригинально. Дойдёшь до первого гаишника — тебя обратно на «скорой» привезут.
В коридоре у окошка комендатуры уже выстроилась очередь таких же, как я — выписывающихся «долечиваться». Когда подошла моя очередь, я с удивлением увидел, что документы принимает не привычный старшина с вечно недовольным лицом, а девушка в форме с погонами прапорщика.
— Ефрейтор Борисенок? — она подняла на меня глаза. Карие, с золотистыми крапинками. — Вы же в Витебск?
— Так точно, товарищ прапорщик.
— Вы что, и правда собрались пешком? — она вдруг улыбнулась, и в уголках её глаз собрались смешные лучики. — Через пятнадцать минут от КПП отходит служебный автобус. Маршрут как раз через штаб округа в аэропорт.
Я невольно покосился на часы — «Полёт», подарок отца на мое восемнадцатилетие.
— Я, может, не положено…
— Вам как раз положено, — она понизила голос, — по приказу №120. Раненые с выпиской имеют приоритет.
Автобус ПАЗ-672, выкрашенный в защитный цвет, уже стоял у КПП, выпуская сизый дымок из выхлопной трубы. Водитель — ефрейтор как и я, но с петлицами автомобильных войск — лениво курил, прислонившись к борту.
— Садись, ефрейтор, места хватит, — буркнул он, увидев мои документы.
Салон пахло бензином, табаком и чем-то ещё — возможно, дезинфекцией. Я устроился у окна, положив РД на соседнее сиденье. Через минуту в автобус вошла та самая девушка-прапорщик, сбросила пилотку на колени и вздохнула:
— Уф, еле успела.
— Вы… тоже едете?
— В отпуск. До Орши, — она достала из сумки книгу. — А вы в часть?
— В полк ВДВ.
Автобус дёрнулся и заурчал, выезжая на проспект. За окном проплывали незнакомые места — парк с уже жёлтыми клёнами, стройка, раздолбанные троллейбусы на перекрёстке.
— Первый раз летите? — она отложила книгу.
— На «Аэрофлоте» — да, а так у меня 11 прыжков.
— Не бойтесь, это надёжная машина. Летала на практике из Витебска в Ленинград.
Я вдруг осознал, что разговариваю с девушкой, как со старым знакомым.
Аэропорт «Минск-1» встретил нас сизым дымком из труб буфета. Девушка — она представилась Ольгой — помогла найти военную кассу.
— Ваш рейс через сорок минут, — сказала она, глядя на расписание. —
Я кивнул.
— Спасибо. За всё.
— Не за что. Выздоравливайте, ефрейтор.
Когда я поднимался по трапу Ан-24, то обернулся. Она стояла у окна терминала и махала мне рукой.
А через два часа, самолёт уже заходил на посадку в Витебске.
Ан-24 тряхнуло на посадке, и я невольно вцепился в подлокотник. За иллюминатором проплыли пожухлые берёзы аэродрома «Витебск-Северный».
Здание аэропорта — бетонная коробка с выцветшей вывеской. У сержант в комбинезоне авиатехника лениво ковырялся спичкой в зубах.
— В часть? — Он кивнул на грузовик ЗИЛ-130. — Садись, через двадцать минут как раз в Улановичи поедем.
В кузове пахло соляркой и картошкой — видимо, машина загружалась на аэродромной базе. Я пристроился на деревянной лавке рядом с мешками, подложив РД под спину.
ЗИЛок выбрался на трассу, и Витебск начал медленно растворяться в осенней дымке.
Пахло уже прелой листвой, гарью от сжигаемых листьев где-то в частном секторе, ветерком подтягивало сладковатый дымок из трубы хлебозавода.
Тянулось поле с недоубранной кукурузой, полуразобранные «Катюши» на обочине — военный памятник, и старуха у дороги, продающая клюкву в берестяных корзинках.
Шофёр, крикнул через окно кабины:
— До части полчаса, ефрейтор! Не засыпай!
У КПП 103-й дивизии ЗИЛ тормознул у шлагбаума. Дежурный, знакомый сержант Петренко, щёлкнул затвором АКМС:
— Борисенок? А мы тебя уже списали!
За его спиной желтели тополя плаца, а из открытых окон казармы неслась музыка — кто-то крутил магнитофонную запись с популярной песней.
— Рота в тире до обеда, — Петренко протянул мне пропуск. — Иди в санчасть, потом к ротному.
Я шагнул на плац, вдыхая знакомый коктейль запахов гарнизона: машинное масло с автопарка, хлорка из столовой, дешёвый одеколон «Саша» из солдатского ларька.
На крыльце медпункта стояла сестричка Лида — та самая, что прошлой весной делала мне уколы перед прыжками.
— О, наш камикадзе вернулся! — засмеялась она. — Иди к капитану, он тебя ждёт, из госпиталя уже звонили.
Я потрогал нашивку с парашютами на рукаве — вроде дома.
Глава 8
На следующее утро я проснулся за два часа до подъёма. На тумбочке часы показывали 4:30. Рядом лежала потрёпанная дембельская форма, которую мы с ребятами тайком перешивали ночами в подсобке.
Тишину казармы нарушал только храп Шевченко с соседней койки и писк мышей за стеной. Пахло гуталином, махоркой и дешёвым одеколоном «Тройной», которым я вчера поливал воротник гимнастёрки, чтобы хоть как-то убить запах двухлетней носки.