Бетси
Шрифт:
— И не разрешай ему курить в постели, — добавила мама. — Он спалит весь дом.
Уже на первых ступеньках я понял, что сил у меня не так уж и много. Так что помощь Джанно принял с благодарностью. И заснул, как только оказался в кровати.
Синди заглянула ко мне перед самым обедом, когда мама пыталась влить в меня стаканчик бальзама.
Я проглотил половину, скривился, чуть не подавившись, вкус-то был отвратительный.
— Больше не хочу.
— Надо выпить все, — настаивала она. — Бальзам куда полезней
Я все еще держал стаканчик в руке, не желая допивать его содержимое. Мама повернулась к Синди.
— Заставьте его выпить все до дна. А мне пора на кухню, ставить воду для макарон, — она двинулась к двери, на полпути обернулась. — Пусть обязательно выпьет до обеда.
— Хорошо, миссис Перино, — кивнула Синди и повернулась ко мне, едва мама вышла в коридор. — Ты слышал, что сказала мать, — на губах Синди заиграла улыбка. — Пей до дна.
— Она у меня замечательная, не правда ли? Ее беда в том, что она верит мне, когда я говорю, лучшая подруга мужчины — его мать.
— Я не встречала таких, как она, — в голосе Синди слышалась зависть. — Или твой отец. Деньги никоим образом не изменили их. Они волнуются лишь друг о друге.
И о тебе. Настоящие, живые люди.
— Все равно не буду пить это дерьмо.
— Выпьешь как миленький, — она смотрела мне в глаза. — Хотя бы для того, чтобы не огорчать ее.
Я проглотил остатки бальзама. Меня аж перекосило:
— О господи, ну и гадость, — и отдал ей стакан.
Она молчала, не сводя с меня глаз.
Я покачал головой.
— Вижу, мама произвела на тебя впечатление.
— Ты даже не представляешь, какой ты счастливчик, — сказала она серьезно. — У моей семьи больше денег, чем у вашей. Гораздо больше. А мои отец и мать ни разу не дали мне знать, что им известно о моем существовании.
Я удивился. О своих родственниках она никогда не вспоминала. — Ты слышал о «Моррис Майнинг»? — неожиданно спросила Синди.
Я кивнул. Разумеется, слышал. Теперь я понял, почему деньги ничего для нее не значили. «Моррис Майнинг» стояла вровень с «Кеннекотт Коппер» или «Анакондой». Мне даже принадлежала тысяча акций этой корпорации.
— Мой отец — председатель совета директоров.
Брат — президент. Он на пятнадцать лет старше меня. Я появилась нежданно-негаданно, и всю жизнь меня преследовало чувство, что мое рождение их не порадовало.
Во всяком случае меня быстренько спровадили в лучшие частные школы. Дома я не жила с пяти лет.
Я подумал о том, сколь разительно мое детство отличалось от ее. И согласился с ней. Мне действительно повезло. Я поднял руки, признавая свое поражение.
— Хорошо, крошка, тебе я сознаюсь. Я люблю их всем сердцем.
— Ты мог бы этого и не говорить, — ответила Синди. — Все и так видно. Ты пришел домой, когда тебе стало плохо. Я в подобных ситуациях бегу подальше от дома.
В открытую дверь постучали. На
— La signora послала меня, чтобы я помог тебе одеться и спуститься в столовую.
Я расправил простыню на ногах, улыбнулся Синди.
Она сразу поняла, о чем я думаю. Мама полностью вошла в роль.
До обеда оставался еще час. Одеться я мог и позже. Но благовоспитанным девушкам не следует проводить слишком много времени в спальнях итальянских юношей. Правила приличий этого не дозволяли.
За обедом, к полному моему изумлению, выяснилось, что я голоден, как волк. Я ел все: макароны, щедро политые соусом, сосиски, зеленые перчики, помидоры, нежные мясные тефтели.
— Тебе нравится соус? — спросила мама.
Я кивнул с полным ртом.
— Соус потрясающий.
— Его приготовила она. Все делала сама.
Я посмотрел на Синди. Соус показался мне чересчур сладким, но, к счастью, я не успел произнести эту мысль вслух.
— Твоя мама мне льстит, — потупилась Синди. — Я лишь клала в кастрюльку то, что она мне давала, и помешивала соус, чтобы он не подгорел.
Мне следовало догадаться об этом и самому.
— Соус очень хороший, — похвалил я и маму, и Синди.
— Если она поживет у нас еще несколько недель, — твердо заявила мама, — я научу ее готовить все сицилийские блюда.
Мамины макароны действовали лучше всякого снотворного. Через полчаса после обеда глаза у меня начали слипаться, хотя по телевизору показывали веселенькую комедию. И я отправился наверх, спать.
На следующее утро, в воскресенье, нарушился привычный для нашей семьи распорядок дня. Обычно все, включая Джанно, ходили к десятичасовой мессе. Но в этот раз мама не захотела оставлять меня одного.
Поэтому Джанно ушел в церковь к девяти часам, а по его возвращении туда отправились родители. Однако я не нашел в доме и Синди. А Джанно с веселыми искорками в глазах по секрету сказал мне, что она ушла с ними.
Я поднялся к себе. Теперь-то я точно знал, что выздоравливаю. Жуть как хотелось трахнуться. Но мама твердо стояла на страже нравственности.
Я, должно быть, задремал, потому что, открыв глаза, увидел стоящего у кровати отца.
Он наклонился и поцеловал меня.
— Если ты не возражаешь, мы можем спуститься в мой кабинет, и я сниму повязки.
— С удовольствием.
В смотровой он осторожно размотал бинт на голове, снял пластыревые нашлепки с носа, подбородка, скулы, левого уха.
Взял какую-то бутылочку, смочил ватный тампон.
— Будет немного щипать, но я должен продезинфицировать ранки.
Щипало, конечно, ужасно. Но недолго. Закончив, он пристально осмотрел мое лицо.
— Заживление идет достаточно быстро. Когда у тебя будет свободное время, слетаешь в Швейцарию. Доктор Ганс без хлопот избавит тебя от всех нежелательных последствий.