Дамаск
Шрифт:
– Ради бога, Спенсер, – сказала Хейзл, освобождаясь из его объятий. – Он же в коридоре!
Спенсер отступил. Он стал протыкать свечкой седьмое печенье, а Хейзл с шумом достала с полки заварочный чайник и две чашки: «Футбольный Клуб «Селтик» – навсегда», и «Кромер – мой город». Спенсер попробовал еще раз – подошел к ней сзади и положил руки на плечи.
– Господи, Спенсер, сейчас не время.
– При чем здесь время? Я хочу тебя.
– Неужели?
Хейзл неподвижно стояла с чашкой в руке.
– Я смотрел в окно, в ожидании знака, – сказал Спенсер, осторожно целуя ее в
– Какой бред. Оставь меня в покое.
– Он твой парень?
– У него странный зуб.Он все время смотритна меня.
– Ты же его сама привела.
– У него бирка на свитере болтается.
Спенсер отпустил Хейзл. Он решил уйти к себе в кабинет и страдать там, наедине с компьютером, но вместо этого с силой воткнул свечку в последнее, десятое печенье.
– Из «Марка-энд-Спенсера».
– Тогда зачем ты пригласила его в дом? И почему оставила его в коридоре?
Да потому что он может оказаться психом и серийным убийцей, почему же еще? Он иностранец, у него странный зуб, колкий взгляд и бирки, торчащие из-под ворота чудовищного свитера. Этот незнакомец пришел убить нас. А может, и нет. Хейзл знала, что не каждый незнакомый человек обязательно оказывается убийцей. Раз она так думает, значит, у нее уже едет крыша, как у матери.
– Он мой студент, он скоро улетает домой. Я его ни разу не видела раньше, и скорее всего больше не увижу.
– Тогда что ты собираешься с ним делать?
– Я предложу ему чая.
– Ну-ну. А если он псих или какой-нибудь ненормальный?
– А вдруг нет? Большинство людей – нормальные.
А чай всегда бывает кстати, потому что, когда гость чай допьет, гостя всегда можно выставить за дверь.
Влюбиться в мисс Бернс было просто. Даже найти ее в Лондоне оказалось не так уж сложно, помогло терпение и провидение. Поэтому Генри несколько удивился, что теперь, отыскав ее, он понятия не имеет, что сказать. Она оказалась такой молодой и такой привлекательной и, конечно, без котенка. Он ожидал увидеть более зрелую и более похожую на преподавателя женщину. Но говорила она все тем же спокойным голосом, что уберегло его от разочарования. Его любовь, выйдя за пределы физического обожания, осталась неизменной. Ему было приятно наблюдать за ней вблизи, заново узнавая ее – только теперь уже не заочно. Наконец-то он увидел настоящую мисс Бернс, два года подряд обучавшую его в Центральном Лондонском Институте заочного обучения, свою единственную настоящую любовь.
Хейзл принесла из кухни в коридор два стула. Он взял один, и она жестом дала ему понять, что он должен сесть там, где стоит. Только после того, как он сел, она поставила стул на достаточном удалении и села сама. Теперь они могли начать разговор.
Потом она вспомнила о чае, который Генри расценил как знамение. Оно означало: она хочет, чтобы он остался. Пока она разливала чай, он позволил себе роскошь вообразить ее ребенком – в виде серии детских фотографий. Она была неотразима, с очаровательной улыбкой, обычно на отдыхе, оживляя своим присутствием пляжи Британии. Жаль, что она села так далеко
– Мисс Бернс, – произнес Генри и закашлялся. – Мисс Бернс, я надеялся, что мы сможем пообедать вместе где-нибудь.
– Я очень занята, – ответила Хейзл. – У меня много дел.
К ней подошел какой-то человек, он принес еще один стул, который поставил рядом со стулом мисс Бернс. На нем был распахнутый пиджак и коричневая рубашка, галстука не имелось. Волосы торчали во все стороны и явно нуждались в стрижке. Он принес Генри чай и пожал его руку.
– Здравствуйте, – сказал он. – Меня зовут Спенсер Келли, я здесь живу. Приятно познакомиться.
Это был Спенсер Келли, портовый брокер, работающий в «Ллойдз» (судя по костюму). Нет, не то. Это Спенсер Келли, ведущий радиопрограмм станции Британских Вооруженных Сил (судя по голосу) или заядлый любитель железнодорожного транспорта и ведущий оппонент планам правительства приватизировать Британские железные дороги (если судить по его нежеланию разговаривать). Нет, ни одна из этих безобидных жизней ему не шла. Это Спенсер Келли, любовник Хейзл, он разбился при восхождении на гору в Мочнанте (Уэльс), и он действует Генри на нервы, а когда Генри нервничает, он засовывает руки в карманы. Он нащупал в кармане пакетик с порошком и успокоился, хотя что с ним делать, и как он может помочь, Генри пока не знал.
А пока он пытался начать разговор (со Спенсером Келли, жертвой теракта, умело проведенного сирийскими боевиками в самом центре города) с мужской темы. Он спросил, знает ли кто-нибудь из присутствующих, сколько нынче стоит профессиональный футболист? Нет ответа. А слышали ли они о китайских бегуньях, которые выпили снадобье, приготовленное их тренером, Ma Хунреном, и оно помогло им стать победителями и мировыми рекордсменами? Слышали.
– Они бежали на три тысячи метров.
– И десять тысяч, – сказал Спенсер.
– И еще марафонскую, мне кажется. Я читал в газете.
– Мы все читали.
Странные какие-то. Если разговор не клеится, это их вина; их запутанные жизни, которые мешают ему жить своей.
Сегодня первое ноября 1993 года, и где-то в Великобритании, в Лоустофте или Тарроке, в Кинлоссе или Солихалле, в Лланхаране или Ноттингеме, в Манготсфилде или Дьюсбери Спенсер Келли осужден за преступление. Отдавая долг обществу, он бесплатно работает распорядителем на торжественном открытии национального чемпионата по плаванию среди инвалидов. Сидячие места расположены вдоль одной из сторон бассейна, многие заняты детьми, а многие пустуют. Спенсер выбирает себе место рядом с блондинкой с мягкими карими глазами; она, похоже, одна.
Ей не больше девятнадцати, так же как и ему.
Некоторое время он просто сидит рядом, предусмотрительно не обращая на нее внимания. Он хочет, чтобы она привыкла к нему за то время, пока гигантский секундомер «Сейко», или «Бритлинг», или «Хёйер» напротив показывает результаты заплывов. На нем нет цифр, и единственная стрелка медленно проходит верхнюю отметку, где обычно расположены числа двенадцать и шестьдесят, будто время каждый раз начинает свой ход с нуля, не оставляя в прошлом часы, минуты и секунды.