Дань
Шрифт:
– А как они добрались до порта? Машину куда поставили?
– Добрались на своих двоих. А машины больше нет.
– В ремонте, что ли?
– Нет, её вообще нет.
– Продали?
– Ну, можно сказать и так. Понимаешь, уголовное дело против тебя возбудили? Так вот, его прекратили, в связи отсутствием события преступления. На моей машине военный прокурор теперь катается.
– Да что ж вы раньше мне не сказали? Я бы сейчас…
– Ты бы сейчас, Андрюша, за решёткой сидел, – перебил его командир. Хватит об этом. Не надо портить встречу. Знаешь, что? Я хочу тебя к себе в гости пригласить. Места в квартире у меня хватит, поживи у меня, пока мы не заводе стоять будем. Вот уже и трап спустили, пошли встречать.
Командир жил в центре города.
– Классный мужик был, – сказал командир, увидев, что Андрей рассматривает портрет Старика.
– Он как-то внезапно ушёл от нас. Ничего никому не объяснил. Я с Питера приехал, а его уже не было. Я слышал, что он в Мурманске живёт? Может быть, навестим?
– Обязательно навестим. Вот завтра пойдём и навестим.
– Надо бы позвонить ему, а то он нас не ждёт. Неудобно без приглашения заваливаться.
– Не беспокойся, он ждёт, каждый день ждёт. Всё будет удобно.
Андрей почувствовал, что командир что-то не договаривает, и всё время отводит свой взгляд в сторону.
– А где он живёт?
– На кладбище. Уже два месяца, как там прописался. Вот завтра и навестим его, всем экипажем. А сегодня давай помянем его по-русски.
Они молча сели за стол и налили водки. Сын командира исчез в своей комнате, а жена принесла из кухни закуску и подсела к мужчинам.
– Я себя причастным считаю к его смерти, – сказал командир. – Это же я ему тогда эту проклятую газету дал. После этого всё и началось. Сначала он инфаркт схватил. Потом только выкарабкался, сразу инсульт, а два месяца назад умер. Прямо на руках у моей жены.
– Не надо себя понапрасну корить, – вмешалась жена командира. – Ты не виноват, что газету ему дал. Дело не в тебе, а в этих депутатах, которые такие законы принимают.
– Ладно, давайте не спорить. Помянем нашего командира. Пусть земля ему будет пухом, а от нас вечная память.
Все трое встали и, не говоря ни слова, опустошили стаканы. Андрею с трудом верилось, что его первого командира больше нет. Он вспомнил, как, придя на северный флот, он, желторотый лейтенант, встретился с ним. Вспомнил, как тот усадил его за стол и начал мериться силами, как научил любить свой корабль, как заставил относиться к нему, как к самому любимому и дорогому человеку. А теперь его нет. Почему он, Андрей, не поддержал своего командира в трудную минуту? Почему не вспомнил о нём? Андрею стало стыдно и обидно. Они ещё выпили за своего учителя. Андрей смотрел на фотографию, висящую на стене, и не мог отвести от неё глаз. Ему казалось, что командир пронизывает его взглядом, что он что-то хочет сказать ему и не может. Андрею стало жутко. С ним хотел разговаривать умерший человек.
– Мне уже хватит. Я больше не пью, – сказал Андрей, не отводя глаз от портрета.
– Это не водка. Он и на нас также смотрит. Я не случайно позвал тебя к себе домой. Командир умирал на руках у моей жены и передал ей письмо для нас. Оно адресовано нам двоим, поэтому вскрыть я его могу только вместе с тобой.
Жена командира принесла и положила на стол конверт. На нём рукой Старика было написано:
«Старшему помощнику (Командиру) и командиру БЧ-5 «Резвого». Лично в руки. Передать после моей смерти».
Андрей вскрыл конверт и стал читать письмо вслух. Вот что не давало командиру покоя даже после его смерти.
«Дорогие мои друзья! Не могу уйти из этого мира, не простившись с вами и не объяснив своих поступков.
Я жил в самой сильной стране мира. На всём свете нет народа, который был бы способен победить Россию. Только один народ может рассматриваться достойным противником – это сам русский народ. В 1917 году так и произошло. Русские победили Русских. Как бы ни старались иностранные государства, им не найти солдат способных справиться с нашим народом. Но, призвав в свои ряды русских, эта задача может стать выполнимой. Тогда, в кают-компании,
Андрей положил письмо на стол и посмотрел на фотографию. Взгляд командира больше не пронизывал. Его лицо было спокойно. Командир выполнил своё предназначение до конца и обрёл покой.
Весь экипаж «Резвого» выстроился парадным строем у могилы командира. Обыкновенная раковина и крест. Деревянный поребрик удерживал ещё свежий песок. Ученики попрощались со своим учителем. Исполнив, насколько это возможно на узенькой дорожке похоронный церемониал, команда «Резвого» под марш корабельного оркестра прошла мимо могилы торжественным маршем. Экипаж строем покидал кладбище. Командир и Андрей поправили цветы на могиле и пошли вслед за своей командой. То, что было в их силах, они сделали. На могиле военного моряка, хотя и с опозданием прогремел салют из трёх залпов, и верная ему команда прочеканила шаг у его могилы.
Жизнь судоремонтного завода сильно отличалась от той чётко спланированной жизни, к которой привыкли военные моряки. Суета, беготня и неразбериха, вот те ощущения, которые испытывал военный, попадая на завод, где работали гражданские люди. Однако, пробыв на заводе несколько дней, это ощущение пропадало. Становилось ясно, что весь этот муравейник подчиняется своим законам и является управляемым механизмом. Отсутствие формы и знаков различия скрывали от глаз офицеров тех, кто не только хорошо разбирался, но и руководил этим сложным и непонятным для них производством. Хождения по мукам, так называли офицеры решение любого вопроса, связанного с обращением к гражданским. В ходе ремонтных работ огромного размера, возникали вопросы не учтённые планами и заявками. Тогда приходилось писать служебные записки и корректировать планы. Эти записки начинали свой путь от офицера, попадали к самому маленькому заводскому начальнику и, обходили все отделы завода. Собрав необходимые резолюции, они поднималась до самого верха. Оттуда они снова шли вниз до исполнителей тем же путём. Стоило только офицеру хотя бы на одну минуту выпустить служебную записку из своих рук, как она моментально терялась, и найти её было уже невозможно. Следовало начинать всё с самого начала. Получив все подписи и разрешения, офицер приносил записку к начальнику цеха и обязательно выслушивал целую речь о том, что эта работа не запланирована, что за неё цех не получает денег, но он, начальник, постарается её выполнить, если у него появится возможность. Возможности, конечно, никогда не появлялось и приходилось начинать всё сначала. Казалось, что этот заколдованный круг никогда не закончится и железобетонную дверь бюрократии не открыть, но сами работники завода подсказывали офицерам, где лежит ключ от этой двери.
– Что ты мучаешься, сынок? – говорил Андрею старый дед в сварочном цеху. – С этими бумажками ты все ноги сносишь и ничего не добьешься.
– А, что же мне делать? При демонтаже механизмов кронштейны лопнули и их надо приварить. Дело то плёвое, а беготня такая, как будто я крейсер новый хочу построить.
– Вот и я говорю, что дело плёвое. Поставь им стакан шила, – он кивнул головой в сторону сварщиков, – и твоё дело тут же будет выполнено.
Шило решало вопросы действительно моментально. Рабочие, получив дань, бросали свою работу и тут же бежали выполнять заказ без всяких служебных записок и приказов. Тяжелее было с работами, где приходилось обращаться не к рабочим, а ИТР{ИТР – Инженерно-технические работники.}. Они шило не брали. Им нужны были деньги. Андрей, возмущённый столь откровенным вымогательством с их стороны, жаловался начальнику цеха: