Дни прощаний
Шрифт:
Мое сердце по-прежнему истекает ледяными каплями.
– Мне жаль, что я причинил вам боль своим рассказом. Я пытался поступить правильно.
Ее голос дрожит.
– Ты и поступил правильно. Ты здесь для того, чтобы помочь восстановить жизнь Блейка. – Она медлит. – Как думаешь, Блэйд, удалось бы ему когда- нибудь встретить свою любовь?
– Не знаю. Надеюсь.
– Я тоже.
Она снова тянется к ключу зажигания, но в очередной раз останавливается.
– Ты можешь отказаться, но не мог бы ты кое-что изобразить для меня?
–
– Не мог бы ты изобразить Блейка и рассказать мне об этом, чтобы я смогла ответить то, что должна? На случай если он нас действительно слышит?
– Думаю, да. Хорошо. Но это будет не так забавно, как было бы с Блейком.
– Все в порядке.
– Хорошо. Гм. Нана, могу я с тобой кое о чем поговорить? – Я не знаю, как лучше это сделать. Ведь не существует практического руководства, как признаться в нетрадиционной ориентации от имени погибшего лучшего друга.
Она вытирает глаза.
– Да, Блейк, можешь. – Мы оба смеемся, хотя это совсем не смешно.
– Я уже давно об этом знаю, но теперь решил рассказать тебе. Я – гей.
Нана Бетси поднимает глаза к небу.
– Блейк, милый, если ты меня слышишь, послушай хорошенько. – Она смотрит на меня и сглатывает ком в горле, а когда снова заговаривает, в ее голосе больше нет дрожи и он обволакивает меня, словно пуховое одеяло. – Это не имеет для меня никакого значения. Я люблю тебя больше Бога. Поэтому если у него возникнут какие-то вопросы, он всегда может обратиться ко мне, потому что я люблю тебя таким, какой ты есть. А теперь, если это все, что ты должен был мне сказать, мы лучше поедем домой и полакомимся домашним жареным цыпленком и кукурузными лепешками. Твоими любимыми.
Она коротко кивает, словно судья, ударяющий молотком, а затем заводит машину, и мы трогаемся с места.
Она не преувеличивала, когда упомянула о жареном цыпленке и кукурузных лепешках. Мы сидим на кухне, и она ждет, пока нагреется масло в черной чугунной сковороде. Другая сковорода разогревается в духовке, специально для кукурузных лепешек. На большой тарелке громоздятся куриные бедра, щедро обвалянные в муке и специях. Рядом стоит миска с желтым жидким тестом для кукурузных лепешек.
Меня обуревает волнение. Этот день во многом обострил все те чувства, которые я испытывал последние несколько недель. Чувство вины. Горе. Страх. Казалось, что теперь они стали острее бритвы. Но, с другой стороны, я ощущал, как все эти эмоции чуть стихли и сменились приглушенным чувством утраты. В то время как горе ощущается более активной эмоцией, представляя собой торг, утрата напоминает горе с привкусом смирения. Если горе бурная волна, то утрата – печальное и мягко покачивающееся море.
– Ты рад, что мы провели такой день прощания? – неожиданно спрашивает Нана Бетси. Вероятно, мое лицо выдает эмоции.
– Да. – И я говорю по большей части правду. Другая же часть правды состоит в том, что я предпочел бы никогда не сидеть в кухне Наны Бетси, навсегда прощаясь
– Боже мой, психиатр? А я еще думала, что мне нелегко пришлось. – Нана Бетси бросает щепотку приправ на сковороду, и масло плюется раскаленными брызгами. Она захватывает щипцами несколько кусочков цыпленка и осторожно опускает на сковородку. Они шипят и пузырятся.
Мне кажется, что я мог бы ей рассказать все. И не стал бы упоминать о докторе Мендесе, если бы не захотел.
– У меня стали случаться панические атаки. Уже было целых три. Первая произошла через пару часов после того, как я ушел от вас в день похорон Блейка. Вторая – в первый день учебы, как раз тогда, когда я шел по коридору, а третья после того, как я узнал… – Мое признание заходит дальше, чем я предполагал.
– Узнал о чем?
У меня сухо во рту и кружится голова.
– Узнал, что окружной прокурор собирается предъявить мне обвинение.
– И что теперь? – Она оборачивается ко мне, широко раскрыв рот и сжимая в руке щипцы.
Мой голос звучит еле слышно, как у ребенка, который обмочил штаны прямо в классе.
– Отец Марса потребовал у окружного прокурора расследовать аварию и, возможно, предъявить мне обвинение.
– Наверное, ты меня разыгрываешь.
– Если бы.
– Что же такое происходит?
– Мы разговаривали с адвокатом, и он сказал, что меня могут привлечь за убийство по неосторожности.
– Как?
– Если они сумеют доказать, что я писал Марсу, зная, что он за рулем, и понимая, что он ответит мне. И еще что я знал о том, как опасно писать смс-ки за рулем. – Мои внутренности сплетаются в тугой узел.
Нана Бетси снова возвращается к плите и переворачивает куски цыпленка.
– Но ты всего этого не знал.
Я буквально парализован. Я ничего не говорю. Не двигаюсь. Нана Бетси смотрит мне в глаза. Я чувствую себя так, будто поднес руку слишком близко к огню. И это вполне соответствует действительности, потому что однажды весь этот разговор мог бы спалить меня дотла. Но я снова ощущаю непреодолимое желание избавиться от отравляющего меня яда вины.
– Но ты вполне мог все это знать, – тихо говорит она.
Не избавившись до конца от сковавшего меня оцепенения, я слабым голосом произношу:
– Адвокат сказал, что они смогут осудить меня, только если я во всем признаюсь. А они не могут заставить меня это сделать. Но если я признаюсь кому-то другому, они смогут использовать это против меня. – Я издеваюсь над самим собой и это кажется странно приятным, словно срываешь коросту с раны или засовываешь ватную палочку как можно глубже в ухо. Это как необъяснимое желание прыгнуть в бездну или броситься в самую гущу плотного автомобильного потока. Странно, что мы словно запрограммированы на то, чтобы испытывать удовольствие от самоуничтожения.