Дни прощаний
Шрифт:
Приходится убрать телефон от уха. Митци сквозь слезы все повторяет: «Дай ей трубку. Дай ей трубку. Это ее вина. Она его забрала. Я должна ей сказать. Дай ей трубку. Дай ей трубку. Это она виновата. Из-за нее он мертв. О боже мой, боже, боже! Я не могу… не могу. Боже!».
– Нет, – говорю я со всей возможной сталью в голосе, которую смог собрать. – Я не дам ей трубку. Вы будете кричать на нее.
Нана Бетси поднимает голову и тянется к телефону, но ее слабой попытки недостаточно, чтобы его забрать. Митци задыхается от всхлипов, так что я заполняю молчание.
–
– Из-за тебя он пострадал. Ты не смог его уберечь, – воет она.
– Я знаю. – Из глаз у меня хлынули слезы. – Мне жаль.
И тут что-то во мне щелкает. Вспыхивает и разгорается пламя гнева, и я чувствую, что сейчас скажу что-то такое, о чем потом пожалею. Но, к сожалению, я уже начал привыкать к этому.
– Ваша вина тут тоже есть. Вас рядом с ним не было. Вас даже на похоронах не было. Только благодаря вашей матери у него была хорошая жизнь. У него были друзья и люди, которые его любили. Вы должны быть ей благодарны. Я…
Связь оборвалась, и единственный звук, который я слышу, – это тихий плач Наны Бетси. Я медленно опускаю телефон на стол и чувствую себя так, будто меня избили палками, пока я висел в мешке на ветке дерева.
– Я собирался дать вам телефон, но не хотел, чтобы она вас в чем-либо винила. Не ожидал, что она повесит трубку.
Она качает головой.
– Спасибо, что рассказал ей.
Только сейчас я понимаю, что в какой-то мере признался Митци во время разговора. Думаю, так больше делать не стоит. Хотя сейчас мне наплевать – пусть попробуют ее найти для начала. Если судить по голосу и звукам, я даже не уверен, что она переживет следующие двадцать четыре часа. Ну или пусть уже распнут меня наконец. Хоть какое-то было бы облегчение.
Нана Бетси выглядит опустошенной. Кажется, ей даже голову поднимать тяжело.
– Я совсем вымоталась. Больше ничего не осталось.
– Я пойду. – Я делаю шаг к двери.
– Блэйд, изобразишь для меня еще кое-что?
– Да.
– Позволь по-настоящему попрощаться с Блейком.
– Хорошо. – Я собираю волю в кулак.
Она встает и смотрит мне в глаза.
– Блейк. Я люблю тебя и любила каждый день, проведенный с тобой. Все они в моем сердце. Когда-нибудь, когда прогремят трубы страшного суда, я смогу снова тебя обнять. – И она обнимает меня.
У меня перехватывает горло, и я молчу.
После долгой паузы она заговаривает первой.
– Надеюсь, ты согласен, что это был достойный день прощания.
– Согласен.
– Блейк был прекрасным мальчиком, и я буду по нему скучать.
– Я тоже буду скучать.
И я ухожу.
Мои родители смотрят телевизор в спальне. Я не стал особо рассказывать им о том, чем сегодня занимался. Поминальный день для Блейка был только для нас с Наной Бетси.
Зайдя к родителям, я обнимаю их, обнимаю дольше обычного, а потом говорю, что люблю их. Они спрашивают, как я провел день, и я отвечаю, что слишком устал и не хочу об этом говорить. Расскажу им в другой раз.
Я плюхаюсь на кровать, пишу Джесмин и спрашиваю, может ли она говорить.
Пока жду ответа,
Сегодняшний день был в каком-то смысле катарсисом. Как, например, мощный рвотный позыв. Ощущение не из приятных. Но от чего-то очищает.
Глава 25
– Новые очки? – говорю я. У доктора Мендеса очки в черной круглой оправе.
– И да и нет. Нет, потому что эта пара у меня уже давно. Да, потому что я постоянно покупаю новые очки, которые мне не нужны. Я покупаю их так же, как некоторые женщины покупают сумки или обувь.
– Моя подруга Джесмин сказала бы, что это сексизм.
Доктор Мендес уступчиво кивает и улыбается.
– И она была бы права. Нужно исправляться.
– Я никому не расскажу.
Он снимает очки и смотрит на свет, проверяя чистоту линз.
– Забавно, но когда я надеваю новые очки, мир вокруг нисколько не меняется. Изменения я вижу только когда смотрю в зеркало.
Я дотрагиваюсь указательным пальцем к кончику носа.
Он смеется.
– В точку. [8] Справедливо. Если я скажу, что не хотел говорить как типичный психиатр, ты мне поверишь?
8
Скорее всего, здесь обыгрывается англ. идиома right on the nose, имеющая значение «в точку» (прим. ред.).
– Я думаю, это было бы трудно. Все-таки это ваша работа.
– Твоя правда. При этом ты облегчаешь мое беспокойство о собственных недостатках, не позволяя избежать ответственности. По-моему, нам нужно поменяться местами.
Я слегка улыбаюсь.
Доктор Мендес опускается в кресло и закидывает ногу на ногу.
– Итак… Прости за пропущенную пару недель назад сессию. Мы были в отпуске. Как самочувствие?
Чтобы собраться с мыслями, я глубоко вдыхаю и задерживаю дыхание так долго, как только могу.
– На прошлой неделе я сделал то, о чем вам рассказывал. День прощания, с бабушкой моего друга Блейка.
– Неужели? И как прошло?
– Довольно неплохо. Не знаю, но, по-моему, стало немного легче. Мне пришлось рассказать матери Блейка о том, что ее сын умер. Его бабушка не смогла это сделать.
– Да, это непросто.
– Так и есть. Пока я рассказывал ей, у меня чуть было не случилась еще одна паническая атака, но обошлось.
– Хорошо.
– Ага. Так или иначе, но теперь я знаю Блейка еще лучше. Его бабушке я рассказал о его жизни то, чего она не знала. Возможно, рассказал даже больше, чем следовало бы.
– Чувствуешь вину из-за этого?
– Может, не столько вину, сколько что-то другое.
– Что именно?
Я смотрю в пол и тру лицо. Одновременно и хочется ему рассказать, и не хочется. Я не волнуюсь о том, что он меня осудит. Волнует то, что он меня не осудит. А потом задумываюсь – если я избежал панической атаки перед звонком Митци, значит мне становится лучше? Или это значит, что я вернусь туда, откуда начал, если не расскажу ему?
В общем, я ему рассказываю.