Дни прощаний
Шрифт:
Нана Бетси улыбается.
– В моем возрасте я бы не отважилась на подобное, даже если бы мне удалось повторить то, что делал Блейк.
Она открывает машину, и мы садимся в кабину.
– У тебя получилось снять видео?
– Да. Хотите, чтобы я выложил их на YouTube?
– А ты сможешь? Вот, держи. – Она вручает мне клочок бумаги с логином Блейка. Я вхожу в его аккаунт со своего телефона и загружаю два только что снятых видео.
– Для меня это оказалось нелегко. Не хотелось бы когда-нибудь повторить нечто подобное, ведь в обычной жизни мы изо всех сил стараемся не выглядеть смешно
– В нас говорит страх. Мы просто боимся.
– А он жил стремлением сделать что-нибудь смешное и наполнить радостью чей-нибудь день. И делал это снова и снова, подавляя свой страх ради смеха других людей. Я не понимаю, как ему это удавалось. Я там едва от страха не умерла.
Никому не ведомо, как другие справляются с трудностями. Люди просто преодолевают их.
Тени уже сделались длинными, а небо подернулось золотистой дымкой, когда мы наконец возвращаемся в дом Наны Бетси.
Теперь она кажется еще более печальной и задумчивой. Возможно, съемка нашего видео разрушила в ней последнюю преграду.
– Я уже с ног валюсь, – говорит она. – Но надо сделать еще кое-что.
Мы идем на кухню, и она открывает пухлый коричневый пакет, стоящий около раковины. Он набит кукурузными початками.
Порывшись в буфете, Нана Бетси находит кастрюлю и наполняет ее водой. Все это время она избегает смотреть на меня. Чувствуется, что ей тяжело.
– Когда Блейку было восемь, Митци запретила мне видеться с ним. Ей, видите ли, надоело, что я лезу в ее дела. Они переехали в Джонсон-Сити в часе езды от нас, чтобы помешать мне приходить к ним. – Ее голос делается таким слабым, что я едва разбираю, что она говорит.
Она ставит кастрюлю на плиту и зажигает огонь. Затем достает из пакета кукурузный початок и принимается чистить его.
– Помочь вам? – Я хватаю другой початок и тоже начинаю его чистить.
– Конечно. И вот как-то вечером я сидела дома и мне позвонил Блейк. Никогда не забуду, каким тихим и несчастным был его голос. Он сказал: «Нана, мамы нет уже три дня, и мне страшно». И я ответила: «Все, довольно, милый. Нана тебя заберет».
Она опускает очищенные початки в воду, затем садится за стол, и я присоединяюсь к ней.
– Поэтому я зарядила ружье Ролли и положила его в машину. Чтобы забрать внука, я была готова взять на мушку свою дочь или любого, кто встал бы у меня на пути. Можешь себе представить?
– Нет. – Мы оба смеемся, хотя нам совсем не смешно.
– Я помчалась туда так быстро, как еще никогда не ездила. Открыв дверь трейлера, я ощутила ужасный запах. До сих пор помню его. – Она вздрагивает. – Запах мусора вперемешку с вонью от сигаретного дыма, грязной одежды, прокисшего молока и гнилого мяса. И это было странно, потому что я не заметила в этом доме ни крошки еды. Повсюду валялись пустые бутылки из-под «Маунтин дью», упаковки из-под печенья и смятые пакетики из-под чипсов. Тебе доводилось слышать, как люди говорят, что живут на свалке? Это было гораздо хуже, чем мусорная свалка. Я до сих пор не могу понять, как люди могли там жить.
– Боже…
– Я стала звать Блейка и наконец нашла его под кроватью. Я опустила дробовик, чтобы не напугать его. Он вылез мне навстречу, и я увидела,
Мне кажется неправильным что-либо говорить сейчас, так что я молчу. Даже ужасные вещи могут быть по-своему священны. Да и слов я не нахожу. Для меня это настолько же новая история, как для Наны – ориентация Блейка.
Проверив кукурузу, она продолжает.
– Мы сразу же уехали. Дробовик Ролли я оставила им как маленький подарок. Совершенно про него забыла. Скорее всего, они сразу его продали и купили мет, даже не заметив пропажи Блейка. Домой мы приехали за полночь. Магазин уже закрылся, да и я была слишком вымотана, но мне хотелось накормить Блейка – невозможно было допустить, чтобы еще хоть раз он отправился в кровать голодным. Я хотела приготовить что-то выращенное на земле, впитавшее солнце. И у меня как раз был пакет с кукурузой, которую я накануне купила у фермера. Прекрасная была кукуруза. Теплая, с маслом и солью. Сладкая, как конфетка. Он съел три початка.
Мое сердце словно обмотано тонкой серебряной проволокой, с каждым ударом впивающейся все глубже.
– И так мы и закончим этот день прощания. Поедая кукурузу с тем же вкусом, что и в ночь, когда началась настоящая жизнь Блейка. Надеюсь, места у тебя в желудке еще хватит.
Хватит.
Мы намазываем кукурузу маслом, солим и, устроившись на крыльце в креслах-качалках и наблюдая, как солнце опускается за горизонт, а небо растворяется в бледноватом сине-розовом оттенке, наслаждаемся ее вкусом. Все вокруг нас, запахи листьев и травы оставляют свою теплоту.
– Хотите узнать, когда Блейк рассмешил меня сильнее всего? – спрашиваю я просто потому, что грусть полностью поглотила Нану Бетси, и осознаю, что и сам не знаю ответа на этот вопрос.
– Конечно. – Она улыбается с отсутствующим видом.
– Итак, пошли мы с Блейком на один из этих церковных пикников. Не помню, были вы там или нет. Ну вот, один парень читает благодарственную молитву в микрофон: «Господь, мы хотим поблагодарить тебя за траву, деревья, океаны…». В общем, благодарит Бога за все, что только существует на Земле. А мы, разумеется, есть хотим – сил нет. И Блейк ну о-о-очень громким голосом говорит: «Пацан, шевелись давай, мне еще есть куда пойти и чем заняться».
Рассказывая эту историю, я не вполне уверен, что именно она сильнее всего меня рассмешила – было много и других смешных моментов, – но она точно заставила меня очень сильно посмеяться.
Нана Бетси лишь слабо улыбается, но продолжает излучать печаль.
– Хотела бы я держаться за каждый момент, проведенный с ним, так же, как утопающий держится за спасательный круг.
Еще некоторое время мы копаемся в закоулках памяти, доставая оттуда яркие и острые, словно ножи, истории и рассказывая их друг другу. Раздуваем угли затухшего пламени. А потом просто сидим тихо и недвижно, ибо даже собственное дыхание ощущается как святой ритуал в залах Смерти.