Дом ярости, Росеро Эвелио

Дом ярости

на обложку

Росеро Эвелио

Шрифт:

Не помогали и власяницы, носимые на теле и днем, и ночью. Телесного умерщвления оказывалось недостаточно. Голодная страсть, державшая его в осаде, рано или поздно брала верх. Спал он, завернувшись в лохматое одеяло из козьей шерсти с рядами шипов на уровне живота. Днем же под рубашкой носил жесткую нательную сорочку из джута и сокрушался, что не мог раздобыть одежду из верблюжьей шерсти, подобную той, в которую облачался святой Иоанн Креститель. Монсеньор вызывал в памяти примеры святого Анастасия, Иоанна Дамаскина и Феодорита, освященных самобичеванием. Он собирался уже отказаться от власяницы, прочтя однажды, что святой Кассиан не одобрял ее использования, считая средством удовлетворения чужого тщеславия. Однако потребность в самоистязании в том или ином виде он ощущал, так что начал носить металлический пояс с шипами: прикреплял его к ноге и пропускал под мышкой; нанесенные подобными

предметами раны кровоточили, не оставляя видимых следов. Голый, как Назаретянин, он разглядывал себя — страждущего, испещренного язвами.

Едва рукоположенный в сан священника в той школе для мальчиков, где он преподавал Закон Божий и где впервые проявилась и вышла из-под контроля его страсть, он обнаружил, что беда его не только хорошо известна, но и разделяема, и не только послушниками, но и самим настоятелем. Собственно говоря, хотя он и не желал этого признавать, карьеру священнослужителя он избрал именно по той причине, что из тайных признаний, из сокровенных свидетельств, из многочисленных сплетен знал о происходящем за каменными оградами интерната. Добрейший падре Немесио, настоятель той школы, подарил ему деревянный ящичек с вырезанным на крышке крестом. Открыв этот ящичек в уединении своей кельи, он увидел, что в нем лежит сплетенный из ковыля кнут. Пусть настоятель ни разу не сказал ему на данную тему ни единого слова, но это исключительно потому, что предпочел просто вручить ему сей невероятный символ, кнут флагелланта. С кнутом он продержался год. Хлестал себя и громко молился, но все же сдался. Со временем он собственными руками соорудил для себя терновый венец, что-то вроде подушки, чтобы избавиться от греховных снов. И все же ни одно средство из этого ряда не помогло ему победить похоть — та будила его и заставляла, сгорая от возбуждения, фантазировать, предвкушая будущее наслаждение, следующий шаг, следующего мальчика. И он грешил, снова и снова, что уже было равносильно страданию, но кто мог понять его страдания? Быть может, эти муки, самые что ни на есть неподдельные, с лихвой искупали его грех с мальчиками. Да ведь они тоже грешат, думал монсеньор, выдавая индульгенцию самому себе, ведь мальчики и сами подстрекали его к греху: зачем они его обнимают, зачем зовут, ласкают его своими ручонками? Вовсе не детские розовые ручки тянут к нему мальчики, но окровавленные руки дьявола.

На лице каждого ребенка видел он направленную против себя похотливую улыбку, дерзающую творить зло, а ведь похотливость рождает грех, кричал он себе, а грех, единожды совершенный, влечет смерть.

Он был подвержен страданию, вовлечен в царство смерти. Его склонность ко злу являлась следствием человеческой природы, справиться с которой он был не в силах; каждый раз он терпел поражение. Помимо этой вечной пытки и ежедневной флагелляции его утешала уверенность в том, что каждый из ему подобных, вне зависимости от занимаемого ими положения, страдает от того же порока. Церковь есть не что иное, как дом этого страдания. Члены ее не выставляют его напоказ; это, конечно, секрет, однако для них для всех — невысказанная вслух истина. И они молча, в полной тишине, помогали друг другу, друг друга прикрывали, и, несмотря на преобладающие душевные мучения, похоть покорила их всех, стала владычицей каждого, она царствовала в каждом из них, даря мгновенное счастье, чтобы потом заставлять их терзаться, хотя и не все были такими, как он сам, думал он про себя: большинство наслаждается без всяких там угрызений совести.

Эта уверенность повергала его в ужас, об этом он предпочитал просто не думать.

Когда он познакомился с падре Перико Торо, им овладело предчувствие, что его юный секретарь подвержен той же губительной страсти. Что они равны в своей боли. Они ни разу не признали это открыто, глядя друг другу в лицо, но с первой секунды каждый из них понял, кто есть кто. Оба одинаковые. Однажды падре Торо открыл ему, что ребенком его на протяжении трех лет — с семи до десяти — насиловали трое священников. Отводили в исповедальню и там «исповедовали», как и многих других мальчиков. Теперь же молодой секретарь, который преподавал в школе катехизис, делал то же самое с другими мальчиками: он их «исповедовал», и наслаждение его было столь же велико, как и его боль.

И вот уже несколько лет, с первого взгляда, которым обменялись монсеньор со своим секретарем, они принадлежали друг другу.

Секрет сделал их побратимами.

Масштаб этого клейма оказался огромен, размышлял монсеньор; он дал результат, казавшийся беспрецедентным: из каждых десяти католических священников в мире по меньшей мере восемь предаются одному и тому же греху;

оставшиеся двое не предаются ему просто потому, что не осмеливаются. Они никогда не стремились найти для себя естественный исход похоти и облегчение в женщинах, расположенных таковую услугу мужчине предоставить. Подобное облегчение их не интересовало: цель была иной — мальчики, дети. Это было братство прилежных висельников, веками сплачиваемое одним и тем же грехом. И грех этот был их брендом.

«С женщины грех начался, и в ней наша погибель», — повторяли они вслед за Екклезиастом, что являлось загадкой, поскольку в этом страдании женщина была вовсе ни при чем, а при чем были только мальчики.

Нет, он не стал жертвой «стихий мира сего», говорил он сам себе, оправдываясь перед собой. С ним не совладали ни престолы, ни владения, ни князья, ни властители мира сего. Он был скромник. Благотворитель. Только раздавленный страстью к детской плоти.

«Кириос, Кириос», — взывал он к Господу каждую ночь, взыскуя и защиты, и бегства, однако вновь намеченная добыча успевала уже пасть: все предопределено, но не совращение ребенка (поскольку это невозможно, ребенка нельзя совратить), а страх, парализующий его ужас.

А вокруг него молились и скорбели братья в мистическом утреннем песнопении, на вид кристально чистом, — все вместе, как один играющий роль актер. «Грядет конец света, приближается к нам», — твердил он про себя. Смерть, Грех и Закон — вот какая реальность окружала его. И, вторя апостолу Павлу, подчеркивал: «Закон духовен, но я — человек из плоти и крови, проданный в рабство греху. И ежели я творю то, чего не хочу, то уже не я то творю, а вселившийся в меня грех. — И заключал: — Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю» [23] . Но этого было мало. Он не мог игнорировать факт, что искажает выводы Павла, стремясь оправдать себя. Он продолжал: «Злая сила, привнесенная в мир преступлением Адама, — вот то, что держит человека пленником и рабом». И перефразировал святого Павла, упрекавшего себя; криком кричал, повторяя его стенания: «Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти?» [24]

Рим. 7:14–16.

Рим. 7:24.

Он хотел верить, что нет осуждения тем, кто во Христе, раз уж закон Святого Духа освободил их от закона Греха и Смерти. Но не верил. Не мог поверить. Веру он утратил. И вот он прочел: «Дабы стали мы свободны, искупил нас Христос, — и собирался уже закрыть Библию, когда от одной случайно попавшейся на глаза фразы его бросило в холод: — Только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти» [25] . Творениями плоти были безнравственность, нечистота, распутство, идолопоклонство, ворожба, вражда, ссоры, зависть, гнев… И он закрывал глаза, сраженный: становилось только хуже. Никогда не унаследовать ему Царствия Божия.

Рим. 5:13.

Это — его проклятие.

— Мне нужно кратко, всего минутку, переговорить с магистратом, — сказал монсеньор своему секретарю, — однако я мог бы сделать это и завтра, как вы полагаете? Уж и не знаю, как лучше поступить; как же горестно было слышать слова Альмы Сантакрус, кто бы мог подумать; а я-то благословил ее род, я его освятил, я — кровь от ее крови, и я же стал сегодня жертвой ее оскорбления, жертвой этой гадюки, прикинувшейся колибри, этой фарисейки; и как же я мог на это ответить, как же мне опуститься до ее речей? Она втоптала меня в грязь перед досточтимыми дамами, ей удалось оттолкнуть меня, выдавить в этот сад зла.

И, словно в ответ ему, от множества танцующих тел на них пахнуло атмосферой царящего вокруг сладострастия. Покачивая бедрами, мимо них прошла сильно надушенная девушка. Падре Перико сглотнул слюну, монсеньор его успокоил:

— Поскольку они не знают, кто мы, то думают, что мы такие же, как они сами. — И отстраненно вздохнул: — Но мы, слава богу, не танцуем.

Он озирался по сторонам, как смотрит вокруг себя человек, заплутавший в джунглях тел, хоть и исполненный любопытства.

— Это празднество — само воплощение коварства. Но по какой-то неведомой причине Господь привел нас сюда. Это Его предостережение. После чего воспоследует осмысление. Что с вами, падре Перико, вы меня слышите?