Дом ярости
Шрифт:
— Внимаю вам, монсеньор.
Невзирая на дохнувшее на них сладострастие, эти двое, пережив оскорбление от сеньоры Альмы, все еще не оправились от своего унижения. Они прогуливались рука об руку, игнорируемые танцующей толпой. Наконец, оглушенные бурлящим в крови негодованием, они уселись за столик и принялись молча ждать. Чего же они ждали? Магистрат, по всей видимости, и в тысячу лет не вернется.
К их столику подошел официант, который их узнал и предложил им вазу с фруктами. Священники спросили вина. В грохоте, производимом «Угрюм-бэндом», они почти друг друга не слышали, так что сочли за благо хранить молчание. Осушив несколько бокалов, они заметили спешившую к ним Хуану, старую кухарку. Она торопилась, раскрасневшись от бега: ей доложили, что их преосвященства вышли в сад, и она немедленно помчалась к ним с вопросом, что им подать. Возле их столика она оказалась как раз в ту минуту, когда оба вознамерились покинуть сад и дом. Монсеньор ее благословил, и Хуана с радостью в сердце склонила голову.
В этой старухе, в ее примитивной
И, не веря своим ушам, он как будто со стороны услышал самого себя. Услышал произносимые собственным ртом слова, свои слова, но в них был заключен тот же намек, что и в речах его противницы Альмы Сантакрус, которая допустила его сознательно, радуясь злу. И ему показалось, это говорит не он — за него говорит само зло.
— А дети? — обратился он к старухе с вопросом. — Нехорошо, что дети одни, что они бегают где-то здесь, в такое время, на этом… роковом празднике.
— Ах, нет, монсеньор. Дети уже спят. Почивают себе спокойненько на втором этаже в гостиной. Как же иначе? Нельзя же оставить ребятишек без Бога.
Монсеньор удовлетворенно кивнул и во второй раз благословил старуху.
Он так и не покинул вечеринку. Его удержало необоримое желание: втянуть в себя хотя бы один запах детской плоти, не касаться ее, только обонять.
Фургон не успел еще далеко отъехать от дома, когда какое-то столпотворение на улице вынудило магистрата ударить по тормозам. И он подумал, что его собственный юбилей стал, быть может, не единственным праздником в эту культурную пятницу — именно так начинали именовать свои пятничные пирушки жители Боготы. Теперь он сидел и смотрел сквозь лобовое стекло; на углу — дом с открытой дверью и ярко освещенными окнами. «Еще одна вечеринка, — подумал он. — И кто-то вывалился на улицу, чтобы разобраться».
Перед носом машины мелькали юные лица: безусые парни — распалившиеся соперники; девушки — самоцветы с искрящимися глазами. Магистрат произвел два коротких гудка, требуя дать себе дорогу. Одни отошли, другие — нет: то ли не поняли, чего от них хотят, то ли просто не пожелали; девушка в мини-юбке завязывала шнурок на туфле; «без зазрения совести», — подумал магистрат, восхищаясь ею и самим собой, тем, как открыто он на нее пялится. Спокойно, не теряя терпения, он еще раз дважды нажал на клаксон. Удалось немного продвинуться вперед, прижавшись к тротуару. Преодолев самую гущу толпы, он обернулся назад полюбопытствовать, как и любой зевака. Оказалось, что никакая это не драка. Просто кого-то сбило такси. Что-то лежало посреди мостовой — большое белое пятно. Магистрат снова притормозил; опустил стекло, выглянул наружу и услышал:
— Несчастная белая лошадь…
— Ухайдакали кобылку…
— Бедняжка…
Таксист опирался руками на капот своей машины: она казалась не помятой, а как будто подорванной изнутри — все стекла в пыль, а таксист время от времени в отчаянии запускал пятерню в волосы:
— Бедняжка? Да ведь эта лошадка меня же и уделала. Выскочила откуда-то из темноты, я ж ее не видел, а она в меня врезалась; кто мне теперь убытки возместит? Пассажиры мои удрали, сволочи, а я их издалека вез — и где они теперь? И кто мне заплатит за то, что я их сюда привез?
Зеваки понемногу расходились. Магистрат получил возможность разглядеть все в подробностях. Оказалось, что это не лошадь. Это белая мулица Цезаря Сантакруса.
Но что делала белая мулица здесь, на улице, в такое время? Как смогла убежать? Или ее вывели со двора, чтобы покатать гостей, и забыли завести обратно? Ни Самбранито, ни донья Хуана, ни даже умница Ирис не догадались о ней позаботиться. Ах, красотка мулица, как же ее звали? Флоресита? Магистрат горестно вздохнул.
Он медленно рассекал расступавшуюся толпу зевак, слышал, как зазвучала музыка, как кто-то прокричал, и ответом на этот крик послужили радостные аплодисменты парней и девушек, возвращавшихся на свою вечеринку; скоро таксист и мулица останутся совсем одни, подумал он, тет-а-тет, и ни одного представителя власти не появится здесь до рассвета, включая и меня, потому что я первым делом еду за своей дочкой, а потом уже видно будет; и кто вообще-то должен понести ответственность за это несчастье? следовало бы выяснить, не пьян ли таксист, потому как если нет, то покрывать его убытки придется не кому иному, как Цезарю, — разве можно оставлять скотину на улице одну? вот съезжу сейчас за дочкой, а потом позабочусь, чтобы мулицу должным образом похоронили, не думаю, что ее ни свет ни заря превратят в говядину, а ведь половина реализуемого на рынках мяса — конина; спрошу-ка об этом у Сирило, мясника; и куда это Сирило запропастился, в столовую-то он ведь так и не дошел; голос его весьма бы пригодился: наверняка сбежал с вечеринки, причем в очень неплохой компании.
Когда он проехал постепенно редевшее скопление людей, в сердце его зародилось сперва очень робкое, но вполне пронзительное опасение, гораздо более тягостное, чем любое недоброе предчувствие: не служит ли дохлая мулица ему дурным предзнаменованием? И с чего его потянуло уехать из дома в ночь-полночь, да еще без Лисерио и без Батато? Ведь он не просто рядовой горожанин, он магистрат, у которого есть враги, и как это Альма позволила ему куда-то отправиться без эскорта? Это что, рука судьбы? Пока что слабое
Фургон все так же медленно катил по проспекту к мосту. А что он будет делать, если спустит колесо? Запаску не успеешь поставить, как грабители уже тут как тут. В Боготе такие новости всякому ворью ветер, видать, доносит. Тридцать лет назад, купив свой первый «студебеккер», он поехал среди ночи ставить его в гараж, но не тут-то было: три разбойника взяли его на мушку. Все трое очень молодые; казалось, они нервничали куда больше, чем он сам; наверняка в первый раз в жизни отправились на дело; тогда он с ними заговорил; он и сам так никогда и не понял, откуда только взялась у него смелость, чтобы читать им нотации, убеждая, что грабить гражданина нехорошо: а что их родители скажут? а почему бы им не пойти и не ограбить президента? ведь сам он — всего лишь чиновник, весь в долгах как в шелках, а с легкой жизнью вообще нужно держать ухо востро, сторониться ее, потому что того, кто берет чужое, ожидает тюрьма, поскольку правосудие хоть и хромает, но неотвратимо настигает; он даже денег им дал, причем каждому, и с каждым простился рукопожатием. Теперь провернуть такое ему уже не под силу. И не только потому, что он не сможет так складно говорить, а по той простой причине, что грабители ни за что не предоставят ему такой возможности: пальнут в него с превеликим удовольствием и — чао-какао, будь здоров, не кашляй. Магистрат засомневался: не вернуться ли домой? Нет. Там, за мостом, со своей бедой ждет его Италия, одна-одинешенька. Он должен поехать за ней, забрать ее и выслушать еще раз, чтобы, по крайней мере, выяснить правду; и почему только он не выслушал ее сегодня утром? что он за отец такой?
Магистрат нажал на газ. Потоки холодного воздуха, влетая через приспущенное боковое стекло, бодрили. Внезапно он заметил еще одну компанию парней, идущих в его сторону от угла; в руках у них было что-то похожее на клюшки для гольфа или бейсбольные биты, или ракетки — наверняка припозднились еще на какую-нибудь вечеринку и скоро увидят мертвого мула Цезаря; а что, интересно, скажет по этому поводу Цезарь, когда узнает? будет ли он плакать? а вообще он умеет плакать? От группы молодежи отделилась толкавшая перед собой детскую коляску девушка, вышла на середину проезжей части, крепко вцепившись в ручку коляски и повернув к магистрату голову. На ней длинное белое одеяние, что-то вроде халата, на голове косынка; халат и косынка развеваются на ветру. Похожа на привидение. Магистрат снизил скорость, уступая ей дорогу; невозможно, чтобы мать катила коляску в такое время суток, не прикрыв ее каким-нибудь одеяльцем; невозможно, чтобы она катила коляску с суицидальными намерениями, прямо посреди улицы, прямо навстречу ему. Магистрата осенило: коляска, должно быть, пустая. И он прибавил скорость как раз в тот момент, когда девушка толкнула коляску вперед и та врезалась в бампер его машины, попав под передние колеса; левое колесо, должно быть, сцепилось с коляской: из-под него брызнули белые искры, из-под визжащей под колесом коляски вырвался белый огонь. Звук напоминал точильную машинку для ножей в процессе работы.
В зеркало заднего вида магистрат увидел, что парни гурьбой бегут за ним. Отвлекшись на них, он по неосторожности потерял управление и въехал на тротуар. Резко вывернув руль, он избежал столкновения со знаком дорожного движения и вернулся на мостовую; коляска, все так же сцепленная с колесом, сыпала бенгальскими огнями, как на Рождество; магистрат не знал, плакать ему или смеяться. Он еще поддал газу, что не слишком помогло серьезно увеличить дистанцию между машиной и преследователями. Вдруг прямо перед ним оказался мост. Если бы не эта коляска, намотавшаяся на переднее колесо, он был бы уже на той стороне, в спасительной дали от дурного предзнаменования — мертвой мулицы, которая его предупреждала, а он не послушался. Педаль газа он вдавил в пол, однако детская коляска железными тисками сжимала шину, лишая колесо возможности проворачиваться. На самой верхней точке моста-путепровода магистрат не смог удержать руль, и тот, словно им завладел сам дьявол, выкрутился до конца; машина взлетела на парапет, границу проезжей части, преодолела перила и полетела вниз, угодив в крону дерева, которое росло под мостом; ствол трещал, замедляя падение автомобиля, — дерево как будто протянуло ему густолиственную руку помощи, и та, сгибаясь, опускала свою ношу на землю. Как только машина коснулась земли, дерево, расколотое вдоль ствола на всю высоту, частично распрямилось. Начо Кайседо не понимал, жив он или мертв. Когда он налетел на парапет, когда машина вздыбилась вверх, он сперва увидел черное небо, а потом — несметное число листьев на лобовом стекле, вокруг него, над ним и под ним, а одна дерзкая ветка, воспользовавшись открытым окном, вторглась в салон машины и ласково погладила его щеку, всего лишь погладила, а длинный шип на один миг, миг жизни или смерти, коснулся его виска, как вздох. В тусклом свете лампочек под мостом магистрат увидел, что фургон совершил посадку среди железнодорожных путей, а благодаря дереву он упал с высоты не более полуметра, хотя мост находился в пятнадцати метрах над землей; и он понял, что ему повезло и здесь: поезд пойдет только в десять утра, так что его точно не переедет.