Дом ярости

Росеро Эвелио

До тех пор Лиссабона все помнила, начиная же с этого момента ее вновь стал подчинять себе голос, снова до мозга костей проникал в ее существо, ласкал ее словами и мелодией. «Кажется, я сейчас заплачу. Уже плачу», — удивлялась она, когда случился тот подземный толчок, зародившийся где-то в глубинах земли, когда весь мир подпрыгнул и перевернулся. Мясник поднял на нее несчастные глаза. Бутылка на перилах ложи обрела собственную жизнь: она приплясывала, крутилась и первой полетела на глазах Лиссабоны вниз. Однако звона разбитого стекла девушка не услышала, зато увидела фонтан пены, золотым потоком растекшейся по полу; прошло еще несколько секунд, и со второго этажа полетел вниз мясник в обнимку с гитарой — как будто та могла от чего-то спасти. Пролетев половину расстояния, мясник выпустил гитару, не отрывая от Лиссабоны взгляда широко открытых глаз, словно он все еще не мог поверить в то, что она

здесь.

Стыдясь самой себя, Лиссабона засмеялась. И смеялась все громче и громче, пока мир корчился вокруг нее. Разумеется, это от нервов, подумала она. И прекратила хохотать только после того, как услышала — на этот раз и вправду услышала — грохот ударившейся об пол гитары: чистый звон струн прозвучал и надолго повис в воздухе. Мясник из поля ее зрения исчез; он с глухим звуком шмякнулся на пол за диваном; словно мешок мяса, заметила про себя Лиссабона и вновь засмеялась, сообразив, что бедняге не повезло: мог ведь упасть на диван, похожий на кровать. Лиссабона прикрыла рот рукой, чтобы подавить смех и не закричать. И метнулась туда, куда упал мясник; он лежал на спине — вытянувшись, закрыв глаза, скрестив ноги и широко раскинув руки, словно распятый Христос.

— Сирило! — воскликнула она, опускаясь перед ним на колени.

В этот момент где-то в толще земли, глубоко под ними, тряхнуло еще раз. Лиссабона обняла его голову руками и принялась ощупывать. Ее охватила тревога: в результате такого падения можно и насмерть разбиться. И, как хорошая медсестра, девушка провела осмотр и убедилась, что крови нет и что голова, по крайней мере, цела. Теперь она ощупывала шейный отдел позвоночника, необычайно мощную грудь баритона, колени.

Наконец он открыл глаза и испустил уже знакомый ей хохоток.

— Паяц, — проговорила Лиссабона. — Прикинулся мертвым.

Не смогла сдержаться и поцеловала его. А он поцеловал ее в ответ; сила и безумная страсть этого поцелуя вознесла ее до небес. В ту же секунду она поняла, что уже никогда не захочет уйти из дома мужчины, который поет.

2

Магистрат видел, что они выехали на шоссе и направляются в южную часть Боготы. Его мучил вопрос, почему ему не завязали глаза; да и похитители лиц не скрывали — по-видимому, их ничуть не волновала перспектива быть узнанными. Прискорбная статистика похищений еще только приближалась к своему апогею, однако уж кому-кому, а Начо Кайседо будущее уже успело шепнуть о насильственном исчезновении людей, способном пожрать всю страну, словно хлеб насущный. Жертва собственных предчувствий, он это будущее очерчивал самолично. Зловещая реальность проявила себя уже целым рядом подобных случаев, смалывая жертв похищений в порошок. Магистрат был потрясен — ожидает ли его та же судьба? кто его похитители? обычные преступники? личные враги? В свете фонарей на проспекте он краем глаза видел брошенное на пол фургона оружие, но что это было — пистолеты? гранаты? пулеметы? Тут магистрат взъярился сам на себя: эти предметы вполне могли оказаться поделками из палок и жестянок: сам он никогда не заметит разницы; а что, если завладеть одной из этих игрушек, взять злодеев на мушку и сбежать? Нет, на такое он не способен. Хотя вообще-то у него имелся и собственный револьвер, который хранился в ящике прикроватной тумбочки, но сам он не сделал из него ни единого выстрела.

Он слышал, как преступники шепотом переговариваются. Разобрал несколько имен: того, кто расположился рядом с водителем, а это был человек с длинной темной козлиной бородкой, называли «команданте». К другому, тоже сидевшему впереди, мужчине с загнутым, как у попугая, носом, обращались «Доктор М. Отрос», а те, что теснились сзади, носили прозвища Сансвин, Клещ, Шкварка и Мордоручка, не говоря уже о Четвероноге, том самом пауке, что едва его не задушил.

Девушка, сидевшая у него на коленях, устроилась на нем, как в мягком кресле; несмотря на ее субтильность, ноги магистрата затекли. Девушка недовольно фыркала: для нее в машине не нашлось свободного места, и ей пришлось в качестве сиденья выбрать его; или же так и было задумано, чтобы его караулить. Девушка была совсем юной, не старше самой младшей из его дочерей, подумал магистрат, и эта мысль посетила его голову ровно в тот момент, когда совершился мощный толчок в глубинах земли; фургон прыгнул в сторону, девушка вскрикнула раз, потом другой, когда со следующим толчком фургон вернулся на прежнее место, и еще раз, когда машина встала на дыбы, проехала несколько метров на двух колесах и ухнула в придорожную канаву, наполненную жабами и мусором, а уже там ее сплющило под громкий треск разлетевшегося в мелкую крошку стекла, сминающегося железа и пустых консервных банок.

На несколько секунд магистрат

лишился сознания.

В себя он пришел из-за того, что ноги обжигало. Жар шел от голубоватого огня, и он разрастался. Девушка в белом халате по-прежнему была у него на коленях, но голова ее неподвижно лежала на спинке переднего сиденья; косынка сползла, и было видно, что волосы у нее обриты, но уже отрастают; должно быть, она была в отключке. Магистрат заметил, что языки пламени лижут полы ее халата, подбираясь снизу; он голыми руками, обжигая пальцы, сбил огонь с почти истлевшей ткани, взял девушку за талию и попытался вместе с ней приподняться, однако попытка оказалась безуспешной; тогда он снял ее с себя и смог подняться, придерживая ее. В затянувшем кабину удушливом дыму мужчины неловко, рывками, перебирались в переднюю часть машины, к вылетевшему лобовому стеклу, и через эту дыру вылезали. Дверцы были зажаты землей и кучами мусора. Послышался приказ команданте:

— Забирайте оружие, там же сейчас рванет.

Тень Четверонога ползала по охваченному огнем полу, выполняя приказание.

— Жжется, — послышался его голос. — Подсоби, Мордоручка.

Еще одна тень показалась в дыму; оба подхватили оружие и убежали.

Над магистратом веером взметнулся огонь.

Он застыл в нерешительности: выбираться или остаться здесь и сгореть заживо, не узнав своей участи? Потом он вновь потерял сознание. Но тут в мозгу его возникло лицо Альмы Сантакрус и потребовало от него вылезать из машины; лишь воззвавший к нему призрак жены заставил его бороться за свое спасение. С собой он тащил еще и девушку, подхватив ее под мышки: та не просыпалась и казалась тяжелой, как мертвец; возможно, она уже умерла, но все же магистрат ее не бросил, а выкарабкался из фургона вместе с ней. Оттащив тело на несколько метров, он опустил его на землю; мужчины тоже отошли подальше, и один из них, тот, кто крутил баранку, вдруг заорал, зачарованно глядя на охваченный пламенем скелет фургона:

— А вон те? Что будет с этими, которые не шевелятся? Чего они там делают, какого хрена сидят?

Внутри фургона виднелись силуэты троих мужчин, все они оставались на своих местах возле окошек, будто задремали. По лицу одного карабкалась крыса, остановилась обнюхать нос.

— Вылезайте оттуда! — в ужасе заорал им водитель: он только сегодня залил полный бак. — Того и гляди рванет! — возопил он, и фургон тут же взорвался, будто в ответ на его слова — злонамеренно и нарочно.

Взметнувшееся вверх огненное облако отбросило их, словно пинком; все упали; магистрат поднялся первым: пришло время удирать. Он перепрыгнул через тело девушки и кинулся бежать, рванул изо всех сил, руки его бешено ходили взад и вперед, как обезумевшие лопасти вентилятора, однако живот болтался позорным балластом, перекатываясь из стороны в сторону; он пробежал еще с десяток метров и уже пересекал проспект, приближаясь к освещенным домам, уже хотел закричать, просить о помощи, когда вдруг на спину его вскочил смертоносный тарантул, весь какой-то склизкий, и этот тарантул смеялся, и жилистая его рука обвила шею магистрата и принялась ее сдавливать, а злобное личико с красными глазками и зловонным дыханием прижималось к его щеке, изрыгая непрестанный хохот. Никогда еще Начо Кайседо не испытывал ни такой ненависти, ни столь сильного отвращения. Ему во что бы то ни стало хотелось избавиться от Четверонога, скинуть его с себя, причем даже не с целью от него удрать, а чтобы навалиться всем своим весом и задушить. Магистрат упал на колени. Освободиться от тарантула он не мог и подумал, что вот-вот умрет от удушья, однако на помощь ему подоспел команданте:

— Отпусти его, придурок, нам он живым нужен.

Стоя на коленях, магистрат закашлялся, упираясь в землю руками. Он видел, как возле места аварии останавливается грузовик и из него спешно выпрыгивают шофер и его помощник, слышал, как они спрашивают, есть ли раненые и не нужно ли кого-нибудь везти в больницу. Вместо ответа Клещ и Мордоручка выстрелили им в головы. Тела беззвучно, без единого крика, осели на землю. Магистрат закрыл глаза и больше не хотел их открывать. Не отдавая себе в этом отчета, он заплакал, как ребенок, от отчаянного бессилия вгрызаясь в землю ногтями.

Он не сопротивлялся, когда его схватили, поволокли и забросили в грузовик; длинный черный кузов был затянут рваным брезентом, и через дыры можно было смотреть наружу; магистрат вытянулся во весь рост на полу: у него не было больше сил — или он умер? Лучше бы так; ну почему он не разбился до смерти, свалившись с моста? «Я поблагодарил тогда дерево, — подумал он, — но почему я не вознес хвалу Господу?» В этот миг один из похитителей отвесил ему оплеуху.

— Давай, помоги нам, — сказал он ему, — мы ж тебя несколько месяцев уже пасем, а сейчас ты у нас помирать вздумал.