Дом ярости

Росеро Эвелио

— В прошлое воскресенье мы были в его доме-музее; там под стеклянным колпаком выставлены брюки и пиджак, в которых его расстреливали: на спине — пулевые отверстия, ткань вокруг них опалена, а еще видны кровавые пятна от ран.

— Что вы, сеньор, острый нож не предназначен для намазывания сливочного масла.

— Серое — это серое. А черное всегда одиноко.

— Прекрасный денек, чтобы помереть.

— Не знаю даже, почему меня так беспокоят японцы, пока что не понимаю.

— Если в тебе Бога нет — твое дело. Но только не лезь к чужому Богу.

— Если тебя нигде нет, то тебе и не исчезнуть.

— Я предпочитаю собак, они в тысячу раз лучше.

— А мне кошки больше нравятся. Они меня завораживают.

—

Ну так у тебя скоро кошачий хвост вырастет.

— Ага, и мяукать начну.

— Кошек следовало бы называть словом «сони», потому что они все время спят. Неправда, что кошки не видят снов, — сны они, конечно же, видят, и наверняка очень красивые, потому что, проснувшись, предпочитают снова засыпать.

— А я за ними наблюдаю и вижу, как они шевелят ушами, вроде как слушают: кто знает, каких они там птичек слышат, пока спят?

— Да они даже с открытыми глазами спят, и именно поэтому их нужно называть сонями, так что людям следовало бы говорить: у меня есть соня по кличке Луна, а у меня — сонь, его зовут Пако.

— Но собаки все равно умнее. Ведь по какой-то причине их считают самым большим другом человека.

— Ну конечно. По сравнению с кошками собаки — глупцы, холуи, солдафоны, льстецы.

Уриэла засмеялась:

— Кто это сказал?

— Я, — отозвался незнакомец.

Уриэла страшно испугалась.

Ей показалось, что ответил ей человек с кошачьей головой, восседавший за огромным столом в столовой.

9

Нимио Кадена. То еще имечко для команданте [27] . Жизнь столкнула с ним Начо Кайседо лет тридцать назад. Нимио тогда был чиновником, обвиняемым в преступлении, а Начо — прокурором, представлявшим Народ. Нимио Кадена воспользовался в своих интересах фондами, предназначенными для поддержки самых обездоленных детишек страны, коими являлись практически все дети Колумбии. Деньги, а по сути всего лишь милостыня от европейских правительств, выплачивались незначительными суммами исключительно для того, чтобы поставить галочку, символически возместить грабеж, которому подвергались страны Южной Америки, их природная кладовая. Кадена перевел эти деньги на свой персональный счет, деньги детишек Колумбии, предназначенные благотворительным приютам: для оплаты детских обедов, одежды и лекарств.

27

Nimio (исп.) — крохобор, cadena (исп.) — цепь.

В ночь накануне суда в дом магистрата заявился незнакомец с чемоданом в руках. Он продемонстрировал чемодан, после чего открыл его: тот был набит пачками банкнот, причем не обесцененных песо, а вечно зеленеющих американских долларов.

— Этого на три жизни хватит, — сказал он. — Вам больше не придется работать.

Но поскольку магистрат по-прежнему молчал, незнакомец перешел к самой сути; и сделал это, по мнению магистрата, самым абсурдным образом:

— Вам всего лишь нужно позаботиться о судьбе Нимио Кадены, очередного политика, которого преследуют, очередного вождя, которого смешивают с грязью, очередного поруганного героя в истории Колумбии.

— Вон из моего дома, — велел магистрат.

— Воля ваша, — отозвался незнакомец. А уходя, уже повернувшись к нему спиной, произнес так, словно из пушки бабахнул: — В ваших руках был рай. А теперь получите ад.

Нимио Кадена сел в тюрьму.

Из назначенного ему срока в двадцать семь лет он отбыл шестнадцать дней. От него не потребовали возместить государству миллионы: чтобы получить свободу, он поделился миллионами с очень важными шишками, имевшими отношение к Правосудию; бесполезно описывать те фокусы, к которым прибегли

коррупционеры, чтобы добиться его оправдания; магистрату они показались цирковыми номерами. Что же до ограбленных детей, то им не досталось ни единого песо, да и прощения у них никто не попросил: их как будто вовсе не существовало. Нимио Кадена вольной пташкой улетел наслаждаться жизнью — он исчез; вроде как жил на широкую ногу в Париже и Риме, но спустя несколько лет вернулся в Боготу: по воскресеньям его в окружении поклонников видели на рынке в Помоне — почтеннейший гражданин, отлично ведущий дела. Это было последнее, что узнал о нем Начо Кайседо, после чего, с горьким послевкусием от заранее объявленного поражения, просто выкинул эту историю из головы. Он утешал себя тем, что выполнил свой долг — заявил о виновности Нимио на всю страну. «Хищения из казны и коррупция — каждодневная реальность, — сказал он присяжным, — но грабеж беззащитных детей — самое предосудительное воровство; это просто бесчеловечно. На такое способен только… только…» Он не договорил, однако молчавшая публика мысленно закончила фразу: сукин сын.

Вот какими кульминациями завершал свои речи магистрат Начо Кайседо, когда намеревался быть пламенным трибуном или полагал себя таковым, в особенности в тех случаях, когда в зале судебного заседания присутствовала его жена, свидетель и конфидент его триумфов и поражений. Альма Сантакрус сопровождала мужа и в той битве, и ее неприятно, как дурное предзнаменование, поразило высокомерное выражение на лице обвиняемого, покрасневшие глаза Нимио Кадены, чей взгляд на миг встретился с ее взглядом, заставив ее содрогнуться. Отныне ни один из них не забудет другого — никогда.

И вот он снова видит Нимио Кадену, ставшего командующим и похитителем, но командующим чем? командующим кем? В любом случае он вновь его видит: похититель развернулся к нему, его поросшее волосами козлиное лицо расплывается в ледяной улыбке, подрагивающей, как еле слышное блеяние; из-за этой-то козлиной бородки он того не сразу узнал. Они находились в каком-то строении вроде заброшенной фабрики на южной окраине Боготы. Нимио Кадена обратился к нему с вопросом, помнит ли он его.

— Не забыли меня, магистрат? Вы разбили мне жизнь. Или же нет? О да, магистрат. Но видите, какая штука: мир тесен, и теперь я разобью вашу.

«Что ж, сделай это», — подумал магистрат, но не смог сказать это вслух. Он знал, что Нимио тут же его бы прикончил, не в силах вынести такой удар по гордости. Нимио приказал своим людям отойти, чтобы иметь возможность поговорить с магистратом один на один. И только тогда осознал магистрат, с местью какого масштаба он столкнулся. Потому что, начав говорить, Нимио Кадена заплакал. Да, он плакал. Магистрату пришло в голову, что он столкнулся не столько с местью, сколько с болезнью. Он понял это, услышав сказанные сквозь слезы слова Нимио Кадены, совершенно уверенного в том, что он претерпел издевательство над собой, стал жертвой несправедливости. То, как он излагал обстоятельства, как их интерпретировал, без зазрения совести, без капли стыда, привело магистрата в ужас. Другие преступники признавали вину. А этот, по всей видимости, считал себя невинно осужденным.

— По вашей милости моя мать умерла от горя, — услышал магистрат. — Умерла, узнав, что вы, презренный палач, отправили меня гнить в тюрьме. Мамочка не смогла вынести недели бесчестия, павшего на семью, на меня, ее всеми уважаемого сына. Умерла от тоски. Вид сына у позорного столба ее убил, и этого я вам никогда не прощу, это просто невозможно. Поэтому я так и сказал вам, магистрат: вы разбили мне жизнь. С тем, чтобы вы в полной мере осознали, что вам уготовано. Вы уели меня с самой уязвимой стороны — добравшись до матери, то есть затронули самый костяк жизни, и вы знаете, что нет для мужчины худшей обиды. Что скажете? Что вы можете мне на это ответить?