Дом ярости
Шрифт:
Так добрались они до гаража, до последнего убежища, которое пришло в голову Риго.
На первый взгляд там никого не было. Из гостиной долетала музыка, «Роллинг Стоунз» — фон для их любви. Единственная горящая лампочка лишь подчеркивала гаражную тьму; стоявший вдоль стены черный семейный «мерседес» казался странным животным, лоснящимся и дремлющим.
— Ну вот, — выдохнул Риго, — здесь тоже полно пьяных.
На месте, предназначенном для грузового «форда» и зиявшем его отсутствием, в нелепо скрюченных позах застыли какие-то тени, словно сгустки материи, останки неслабо погулявших мужчин. Это были тела охранников Батато Армадо и Лисерио Кахи, а также Огнива и Тыквы, кузенов Альмы.
— Не буди их, — сказала Амалия. — Это единственное в мире место, где нас никто не увидит.
— Давай в «мерседес», — предложил
И они протопали по устланному телами полу, будто по болоту с крокодилами. Двери «мерседеса» оказались закрыты на ключ. Прислонились к капоту — что же, придется заниматься этим стоя? — не хотелось бы. В смерче рук и поцелуев парочка постепенно сползла на груду пьяных тел. Эти двое были безмерно счастливы своим первым разом и очень упрямы. Без оглядки, без всякого зазрения совести, едва усевшись на холодный кирпичный пол гаража, они принялись распихивать тела пьяных носками обуви и коленями, немало не опасаясь их разбудить. Ими вдруг овладела неведомая ранее ярость. Особенно Амалией, которая очень ловко воспользовалась для атаки каблуками туфелек; Риго же применил подошвы огромных ботинок; и оба с дружными смешками и необузданной злобой нападали, пришпоривали, гвоздили, давили, били ногами спящие тела пьяных. Целились в их шеи и толкали, пинали их под мышками, упирались в зады: «Какие же они тяжелые, эти пьяницы». Наконец в результате этих решительных действий они расчистили себе место, на котором родился ураган. Они так спешили, что ни один из них не заметил крови, в которую они наступили, когда прошлись по пьяным, той крови, которой оба перемазались, кувыркаясь, один поверх другого, как голыми, как и одетыми, не разглядели следы от пуль, звездами зиявшие во лбах пьяных; как же им удалось самих себя перебить? в русскую рулетку играли, что ли? Одно тело, ставшее тенью, застыло в позе ползущего прочь, пытающего спастись человека: оно окоченело, пожелтело, а скрюченные пальцы продолжали царапать кирпич, как будто бы гость все еще пытался покинуть праздник. Это был Тыква, кузен Альмы и ветеран войны, — он умер последним.
Большего Франция вынести не могла. Сон смежал ей веки, оплетал паутиной. Не дожидаясь того момента, когда упадет, подобно судье Архимеду Ламе, похрапывающему под столом, она сочла за лучшее вытолкнуть свое тело из столовой и заставить его дойти до своей комнаты, где ее наверняка ждет Ике, этот ее безумец. Так она и подумала: «Ике, мой безумец». Мать, глядевшая на нее с бесконечной печалью в глазах, кивнула ей со своего места хозяйки в торце стола. Мать и дочь без слов простились друг с другом. Франция ушла из столовой, а сеньора Альма продолжила внимательно следить за всем, что происходит в этом зале, где сновали туда-сюда официанты с подносами. Ни один из них не являлся с новостью, которой она ждала, — с новостью о возвращении Начо Кайседо. Однако сеньора Альма не позволяла себе расслабиться. Если бы могла, она бы молилась. Вокруг нее то вздымались, то опадали, подобно волнам в безбрежном и пустом море, голоса и смех множества мужчин и женщин.
Франция захлопнула за собой дверь своей комнаты. Направляясь к постели, она без тени смущения раздевалась, — а чего ей стыдиться? если он ее себе затребует, она ему еще раз отдастся, с превеликим к тому же удовольствием, подумалось ей. Кузен спал на полу, как она его и оставила, голым.
— Ике, — обратилась она к нему, — а в постель ты лечь не хочешь?
Ике ей не ответил. Огромный, во весь рот, зевок овладел обнаженной Францией. Нет, сил у нее уже не осталось. Заставив себя снять с постели покрывало, она набросила его на тело Ике, которое оставалось на полу.
— Ну ладно, — сказала она ему, — твое дело. Завтра придумаем, как это все объяснить. И я даже не совру, если скажу, что вовсе с тобой не спала: ведь ты лежишь на полу, а я — в кровати.
С этими мыслями она залезла под одеяло, дивясь холоду, ужасному холоду, который, пока она погружалась в сон, постепенно охватывал ее, проникая откуда-то снизу, с пола, расползаясь от распростертого тела Ике, этого ее безумца, накрытого покрывалом, от тела, которое, несмотря на ее заботу, словно дышало льдом.
Особа по прозвищу Курица вошла в туалет.
Весьма довольная собой декламаторша задавалась
Горделивая дама подняла юбку, спустила до колен мешковатые желтые кальсоны и приготовилась помочиться в свое удовольствие. Она долго терпела в столовой, беседуя с Летучими Мышами — так она называла про себя сестричек Барни, которых публика принялась вновь упрашивать спеть еще одну вещь Гарделя. «Им бы и вправду следовало себя сжечь. В какие игры они играют? Искусство творит не тот, кто поет песню, а тот, кто ее сочиняет. Даже я спою лучше них. Я толкую бессмертных, да и сама, вдохновляясь собственным воодушевлением, пишу стихи, другое дело, что я человек скромный и читать их на публике не решаюсь».
Она уже пустила мощную струю, окутавшись собственными парами, изливая наконец-то свои жидкости, когда вдруг заметила пьяного, который спал в углу туалетной комнаты, прямо у нее перед глазами, накрытый, словно покрывалом, живописным полотном в золоченой раме. А это что еще за подарочек? Курица в крайнем изумлении разинула рот. Молодой, это и так видно, никак племянничек Альмы? Ну да, она же сама видела его в столовой. «Может, он просто прикидывается спящим, чтобы подглядывать за мной, пока я писаю? А почему бы и нет? Ведь эта нынешняя молодежь больная на всю голову».
Рассмотреть глаза молодого человека ей не удалось, поскольку они скрывались за углом картины. Курица решила: он спрятал лицо, поняв, что она его увидела, и эта уверенность наполнила ее незнакомым ей доселе удовольствием. И она придержала струю, замурлыкала песенку, встала во весь рост, после чего вновь уселась на унитаз. «Вот тебе мое тело, белое и пышное, все еще очень аппетитное тело пятидесятилетней женщины, незамужней, не связанной никакими обязательствами, ведь я успешная предпринимательница, могу позволить себе содержать любовника, почему бы и нет?» И она вытянула шею, чтобы лучше разглядеть: или же пьяный прикинулся пьяным, или же спящий прикинулся спящим — одно из двух. «Ежели этот юнец со мной искренен, я буду с ним честна, а там поглядим». Очень медленно Курица поднялась и обнажилась перед ним еще раз, запустила руку в черное облако волос и осторожно там почесала, чтобы даже мертвеца проняло, сказала она себе, после чего стала надевать трусы, покачивая бедрами слева направо и в обратном направлении, что могло бы разогнать кровь даже у умственно отсталого жеребца, подумала она, но тут ее постигло разочарование, потому что выяснилось, что пьяный и в самом деле мертвецки пьян. «Надо же, где его сморило-то, бедняжку, уж точно не обрадуется завтра подхваченной простуде, продрыхни он здесь до утра».
И с поистине материнской заботой она пошарила в стоявшем рядышком шкафчике, нашла там довольно большие белые и синие полотенца и накрыла ими этого до абсурдности странного пьяницу, не придумавшего ничего лучшего, как укрыться картиной. Прежде чем пьяницу укутать, она задержала взгляд на живописном полотне; изображенная на нем сцена внушила ей отвращение: два отвратных мерзавца дубасят друг друга палками — и кому только могло прийти в голову нарисовать нечто подобное?
Италия занималась любовью, и в первый раз против своей воли.
Она успела наговорить кучу невероятнейшей лжи, громоздя одну небылицу на другую, а теперь и сама не знала, на которую из них опереться, чтобы выдать ее за правду: она сказала Порто де Франсиско, что выйдет за него замуж, что у них будет ребенок, что она любит его больше жизни и будет любить до самой смерти, что она написала отцу письмо, будто не хочет никакого ребенка и с просьбой вызволить ее из этого царства жареных цыплят. Рядом с ней похрапывал Порто. Она никогда и представить себе не могла, что Порто так храпит. Правду сказать, они ни разу и не спали вдвоем целую ночь. Раньше их свидания проходили по одному и тому же сценарию: секс, секс и секс, пока она наконец не забеременела. Теперь все оказалось совсем не так: Порто противно храпел, а отец за ней все не ехал. В этот момент ей показалось, что пол проваливается, а стены комнаты наклоняются над ней, чтобы самым внимательным образом ее рассмотреть, — они как будто хотели о чем-то ее предупредить. Какой кошмар, воскликнула она про себя, мир будто из пластилина, папа никогда за мной не приедет, а я никогда отсюда не выйду.