Дом ярости
Шрифт:
Он остался один.
Как бы то ни было, но он все еще в Боготе. После шоссе, судя по всему, они наверняка съехали на какую-то проселочную дорогу, грунтовку со множеством поворотов, которая вела на южную окраину города, — да какая разница, здесь все так же холодно, и в данный момент он заперт в часовне. Насколько ему известно, часовни имелись только при больницах или школах-интернатах. Скорей всего, он в одном из таких учреждений, переоборудованных в фабрику, потому что в промышленных предприятиях часовен обычно нет — или есть? Нет. Все-таки часовня указывает на школу или больницу. Молельня в колониальном стиле, с шершавыми скамьями и простеньким алтарем: грубый деревянный стол, за ним — стул с высоченной спинкой, кафедра с Библией на ней, надо всем этим — крест из двух мощных стволов дуба. Две электрические лампочки, подвешенные на проводах в противоположных концах часовни,
— Сеньор. — Голос был осторожным и нетерпеливым, он принадлежал тому, кто скрывается и не желает себя обнаружить.
Магистрат в испуге стал осматриваться по сторонам.
Оказалось, перед ним стоит девушка в сгоревшем халате. Как призрак. Теперь на ней был желтый непромокаемый плащ, весь в трещинках и не по размеру просторный. Как и когда она здесь появилась? Или она уже была в часовне? Или вошла незаметно через какую-нибудь потайную дверь?
— Бежим, — сказала она.
Магистрат недоверчиво глядел на нее.
— Я знаю, куда вас отвести, чтобы вы получили свободу, — продолжила она. И прибавила: — Но вам придется именно что бежать.
Он ничего не ответил, еще не оправившись от изумления. Но вспыхнувшая надежда придала ему сил.
— Следуйте за мной, магистрат.
С превеликим трудом он поднялся. Руки и ноги затекли. Колени не слушались, ступни как свинцом налились и подрагивали, будто жили своей, независимой от него жизнью. В голову пришла мысль: тело его трусит куда больше, чем он сам. Магистрат вспомнил, что спас эту девушку, вынес ее из огня. Ну да. Теперь ему возвращают должок. Он обнял ее и уже готов был расплакаться, однако взял себя в руки, решительно набрал в грудь воздуху и услышал шепот:
— Это вон там. — И она повела его прямиком к алтарю.
Магистрат подумал, что за алтарем, должно быть, расположена спасительная дверь, и пошел за ней. Они поднялись по двум деревянным ступеням; по испещренной пятнами столешнице алтарного стола разбегались полчища тараканов. Вдруг девушка толкнула его в алтарное кресло, усадила и расхохоталась. Ее рассмешило, как ловко она усадила его в кресло. Вот и все.
Точно так же, как явился перед ним призрак девушки, из ниоткуда возникли две тени и приблизились к нему; и вот Четвероног и Клещ снова заглядывают ему в лицо, а он сидит в алтарном кресле, будто приклеенный. Клещ схватил его за руки, как будто пленник пытался встать, как будто у него хватило бы сил сопротивляться.
И все трое покатывались от хохота.
— Какое дерьмецо, — выдавил из себя Четвероног, тот роковой тарантул, что с самого начала напал на него, запрыгнув ему на спину, а потом захватывал его снова и снова.
Другой согласно кивнул. А девушка просто умирала со смеху: она подала магистрату надежду, и она же ее отняла. Задание «сбить с него спесь» выполнено на отлично. Больше ничего не требовалось. Но горькая чаша этой ночи была им еще не испита. Четвероног глядел в упор с невероятной кошачьей пристальностью: так смотрит кот на мышь, а лев на зебру. Не хватало только, подумал магистрат, чтобы выяснилось, что и Четвероног — его давний знакомец, тоже когда-то от него пострадавший и теперь алчущий мести, — или он заплечных дел мастер? Как только ушей магистрата достиг его голос, пропитанный адской смесью ненависти и злобы, сомнения разрешились: Четвероног тоже жаждет с ним за что-то поквитаться — но за что? Услышав его слова, магистрат был ошеломлен:
— Вы, видать, думаете, что я — бедолага, ведь так? Думаете, я пустоголовый попугай, думаете, что мозгов у меня не больше, чем у курицы, что я не стою и подошв ваших ботинок, что я уродливее бешеной обезьяны, что я проклят со дня рождения, верно? Ну так вы увидите, на что я способен, пидор такой-разэтакий, глядите внимательно, как я сейчас вырву вам зубы, один за другим, а потом и глаза вырву, кабальеро, доктор хренов, вот как я собираюсь сбивать с тебя спесь.
Он подал знак, и Клещ отпустил руки магистрата и схватил его за голову, притянув ее к спинке кресла и сграбастав за подбородок, так что лицо оказалось обращено вверх. И всеми десятью пальцами полез ему в рот, растягивая губы. Его руки держала теперь Красотка; она хохотала, все не могла успокоиться, и, стоя от него всего в нескольких
— Фальшивые зубы, — протянул он, — да в тебе все — фальшь и ложь, ублюдок, видать, даже моча, а сейчас ты у нас будешь глотать свои поддельные зубы, — и тут же засунул ему протез в рот и заорал: — Давай, жри свои зубы, бесстыжая рожа, глотай их!
Через силу, задыхаясь, плача от боли, магистрат проглотил протез, но тот застрял у него в горле, и магистрат, побагровев, стал задыхаться.
— Бегите за водой, — велел Четвероног, — не хочу, чтоб он окочурился сейчас, пусть еще помучается.
— Да откуда здесь вода? — заметил в ответ Клещ. — Тут и святой-то воды не сыщешь.
Двое мужчин перевернули магистрата вниз лицом, схватили его за лодыжки и подняли, подвесив вниз головой. Клещ перепугался:
— Двинь ему как следует по спине, Красотка.
Девица продолжала хохотать, а Клещ ей:
— Дай ему как следует, будто ковер выбиваешь.
Красотка, размахнувшись, принялась дубасить магистрата по спине, протез вывалился ему в рот, и он из последних сил его выплюнул.
Как раз в этот момент и совершился второй толчок в преисподней; алтарь в часовне куда-то провалился, а потом возник вновь, огромный дубовый крест перевернулся и рухнул всего в полуметре от девушки, после чего на пол упал магистрат, а на него — Красотка и двое мужчин, и вместе с ними попадали статуи Девы, и все вокруг них полетело вверх тормашками, приземлившись на кирпичный пол. Магистрат продолжал судорожно хватать ртом воздух, лежа, раскинув руки, лицом в пол, весь в крови и поту, чудом избегнув гибели. Внезапно он почувствовал, что палачи уже не прижимают его к полу. С огромным трудом, словно пьяный, он приподнялся возле перевернутого алтаря и повергнутого креста. Колебания земли не утихали, стены продолжали ходить ходуном, часовня вращалась. Магистрат огляделся и не поверил своим глазам: его палачи молились. Молились, встав на колени у первого ряда скамеек перед упавшим крестом, перед алтарем, перед самим магистратом, глядевшим на них. Молились от всей души. Так вот насколько сильна их вера, пришло в голову магистрату. Они чувствуют, что платят по счетам, что Бог взывает к ним, увещевает их. Опустив головы, двое мужчин и одна девушка молились со слезами на глазах, истово вымаливая прощение. Может, это его шанс сбежать; боль во рту, вкус крови, зуб, шатающийся в десне, будто держался он только на ниточке нерва, поддержали магистрата в его решении. Ноги уже не дрожали, ярость и страх вновь бодрили его, как единая сила, проистекавшая из разных источников, но придававшая мужество. Дверь часовни наверняка не была заперта. Магистрат тенью скользнул мимо коленопреклоненных теней и на цыпочках направился к двери, однако не успел ее коснуться, как три молящиеся фигуры вдруг устремились за ним — вновь с хохотом, в коконе жестокой насмешки. Они только делали вид, что молились, чтобы у него вновь появилась надежда и чтобы вновь ее можно было убить.
Часть восьмая
Армения прошла, не прощаясь, сквозь кружок женщин. А там присутствовали просватанные невесты Эстер, Ана и Брунета, особы, известные как Сексилия и Уберрима, а также учительница начальной школы Фернанда Фернандес, которая бросала на Армению весьма мрачные взгляды, однако Армения их не заметила: взоры ее были устремлены в потолок — вот такая она беззаботная, однако для этих дам — просто невоспитанная, та еще ведьма, худшая из сестер Кайседо, ишь, королевой себя вообразила. И все же они расступились, дав ей пройти, как расступились когда-то воды Красного моря.