Дом ярости
Шрифт:
Магистрат ничего не смог ответить.
— Помимо этого греха, сеньор доктор дон Игнасио Кайседо, помимо этого величайшего греха, вы и дальше грешили. Целенаправленно портили жизнь рабочему люду. И не вздумайте этого отрицать, или я прикончу вас сию же секунду.
— Назовите какой-нибудь конкретный случай, — произнес наконец магистрат. — Говорить о вашем деле смысла нет.
— А что скажете о своих сговорах с Цезарем Сантакрусом, вашим племянником?
Магистрат сглотнул: воистину страна неожиданностей.
— У меня нет с ним никаких сговоров. К тому же он племянник не мой, а моей жены.
— Мы знаем, что он сейчас
Услышав об этом плане, магистрат ударился в панику — кажется, его сейчас вырвет; говорить он не мог, а Нимио не спускал с него глаз, разглядывал, упивался причиненным страданием.
— Мы и так направлялись на ваш праздник, когда вы оказали нам честь и выехали навстречу, — продолжил он. — Но мы, сеньор, в любом случае прибудем на ваш юбилей, разумеется. Станем последними гостями, последними, кто пришел, и первыми, кто уйдет, если не сказать — единственными.
— Но мои друзья и близкие не имеют к этому никакого отношения, — возмутился магистрат. — Вы с ума сошли, Нимио. И мало того, вы еще и ошибаетесь. У вас нет оснований мстить моей семье. Если вам есть что обсудить с Цезарем Сантакрусом, так найдите его и возьмите. Если у вас есть вопросы ко мне, я в ваших руках. Но семью мою оставьте в покое.
— А что вы сделали с моей мамочкой, козлина? — вопросил Кадена, и из глаз его снова посыпались искры. — Вы оставили ее в покое, не так ли?
В вечном покое Господа нашего.
«Да он и вправду плачет!» — воскликнул про себя магистрат. Никогда еще мужские слезы не вызывали в нем такого ужаса.
— Весьма сожалею о смерти вашей матери, Нимио. Если она умерла, видимо, пришло ее время. Ни вы, ни я тут ни при чем. Мы оба знаем, что я не имею к этому никакого отношения. Давайте поговорим. Мы должны друг друга понять.
— Наконец-то вы говорите как магистрат, — сказал Кадена. — Как председатель Верховного суда.
— Я уже не занимаю эту должность, — с безумной надеждой уточнил магистрат. Может, его именно поэтому и похитили? — Оставил службу несколько лет назад. Теперь я на пенсии. Вы хотели меня о чем-то просить? О содействии? Если в моих силах что-то для вас сделать, я помогу, клянусь. Но семью мою оставьте в покое.
— Разумеется. В чудном покое Господа.
— Я больше не председатель Верховного суда.
Это не имеет никакого значения, — ответил Нимио Кадена. — Месть неотвратима.
Глаза его горели безумием.
— Но кто вы, Нимио? — спросил магистрат. — С кем вы работаете? С кем боретесь? Вы и в самом деле полагаете, что я заслужил смерть? Ведь я вижу что это единственное, чего вы хотите. Положите руку на сердце. Если бы я тогда был на вашем месте, а вам бы пришлось меня судить, разве вы бы меня не приговорили?
Они как будто бы только сейчас перешли к серьезной беседе.
— Я бы взял тогда тот чемодан с деньгами, придурок, — рявкнул ему в ответ Нимио Огниво. — И не испортил бы жизнь ни себе, ни своей семье, неужели не ясно? Мы ведь правоведы, а ворон ворону глаз не выклюет, и порой нам, великим людям, следует жертвовать малым, чтобы творить великие дела, — так гласит человеческий закон естественного отбора: слабых приносят в жертву ради цивилизации.
— О чем вы мне толкуете?
— Выживание сильнейшего, мудила.
— Вы совершили кражу. Присвоили себе деньги, которые вам не принадлежали. Это никакое не великое дело и не имеет ничего общего с каким бы то ни было законом какого бы то ни было отбора.
Нимио Кадена, казалось, подбирал слова; лицо его исказилось, и он судорожно хватал ртом воздух.
— Вот что бывает, когда разговариваешь с такими людишками, как вы, — процедил он наконец. И позвал своих людей. — Ведите его в часовню, — взвизгнул он. — Нечего с ним церемониться, сбейте там с него спесь.
За несколько минут до разговора с команданте с глаз магистрата сняли повязку: оказалось, что он находится на какой-то фабрике, но какой именно, оставалось только гадать. Просторное помещение вроде склада с неизвестными ему механизмами. И все же фабрика: между станками, от одного до другого, тянулись длинные стальные ленты, как багажные транспортеры в аэропорту. Ленты эти ползли, словно змеи, они были пустые, но двигались и поскрипывали, как будто перемещали невидимый груз. Его усадили в маленькое кресло и там сняли повязку: перед ним оказался только Нимио Кадена в компании Клеща и Четверонога. Девушки, которую все звали Красоткой, а также других мужчин не было. В тишине фабрики, нарушаемой лишь жужжащим воркованием стальных транспортеров, Начо Кайседо созерцал горящими глазами окружавшее его пространство: темный то ли склад, то ли цех с высокими неровными стенами, покрытыми копотью, с крошечными грязными окошками в вышине; лампочки свешивались с потолка и кое-как освещали помещение; время от времени слышался лай собак.
Потом он увидел над собой козлиное лицо Нимио Кадены и услышал его экстравагантное оправдание.
Боже, подумал магистрат, выслушав сказанное, если это не сон, помоги же мне умереть.
Он чувствовал, что вот-вот отдаст Богу душу: от страха, от ярости. И все же пока не умирал.
Кто эти люди? Они действительно готовы убить его из-за какой-то смехотворной мести? Но ведь месть смехотворной не бывает, подумал он, и то, что в этом случае мститель — дурак и безумец, делало его положение еще опаснее, или же… Но что тогда задумал Нимио? До смерти его напугать? Почему не высказался яснее? Ведь это же неслыханно: он якобы собирается послать своих людей в его дом, взять его штурмом и сровнять с землей, разыскивая там Цезаря Сантакруса; ведь это же жестоко, это абсурд — праведники заплатят за грешников; «Господи!» — воскликнул он в душе и вновь ощутил позывы к рвоте и подумал, что вот-вот намочит штаны.
Выполняя распоряжение Кадены, два головореза выволокли его из этого цеха. Снаружи оказалось огромное, чернильной черноты пастбище; какое-то время они шли, огибая вагонетки без колес, кучи битого кирпича, расколотые рабочие каски, окаменевшие резиновые сапоги, бидоны, фляги, странные заржавленные котелки, огромные бочки, заполненные черной жидкостью, черные емкости с мусором; и снова открылось небо, но только посмотреть на него еще раз магистрат не успел, потому что его втолкнули в часовню: храм как храм, с полагающимися ему святыми, — «я что, правда попал в церковь?»; похитители швырнули его, будто мешок, на одну из деревянных скамеек, дверь захлопнулась, как удар гонга, и тут же послышался скрежет, загремели длинные цепи, и висячий замок был заперт.