Дотянуться до моря
Шрифт:
Через полкилометра, которые машина преодолевала, буквально ползя на брюхе, луч фар уперся в наглухо запертые ворота, на которых вкривь-вкось, но очень жирно белой краской было начертано: «д.13 стр.29 здесЬ». Причем мягкий знак в конце слова у не рассчитавшего расстояние написанта на створке не поместился, и словно вися в воздухе, одиноко красовался на мощной круглой стойке ворот. Большую часть другой створки занимала не очень реалистично, но вполне узнаваемо нарисованная оскаленная морда овчарки, с драконьего размера клыков которой капала то ли слюна, то ли кровь. От этих граффити складывалось двоякое впечатление: надпись, вроде бы, гостеприимно предназначалась визитеру, дабы не сомневался в том, что попал по адресу, а рисунок жуткой баскервилины заставлял задуматься, насколько сопоставим запланированный визит с представлениями о бренности земного существования. Как если бы на вратах, охраняемых святым Петром, висела табличка: «Ну, да, рай, но отчего ты так уверен, что тебе сюда?» Я был уверен, но сигналить, как собирался сначала, не стал.
Вылезая из машины, я ощутил, что мне тяжело перекинуть ногу через порог. Глотнул прохладного, по-осеннему пахнущего прелой листвой воздуха, и меня ощутимо мотнуло, я даже схватился рукой за лопух бокового зеркала. Да, симптомы потери крови налицо — головокружение, учащенный пульс. Но это — ничего, сейчас главное — найти Дарью. Нетвердо хромая по осклизлой глинистой почве, я подошел к воротам. Никакого подобия звонка не было, и я заколотил кулаком прямо по оскаленной собачьей пасти. Настолько явственно вдруг показалось, что страшные челюсти
— Эй, эй, хорош ломиться, ну! — раздался из-за ворот старческий голос. — Я слышу, иду, щас отворю.
И точно — через пару секунд в воротине прямо посреди собачьей пасти вдруг образовалось квадратное отверстие наподобие «кормушки» в двери тюремной камеры, случайно или намеренно так искусно обрисованное красочными линиями, что прежде было совершенно незаметным.
— Чего надо? — громче, но так же хрипло раздалось из кормушки. — Ты хто? Ежели так шляисси, я собак спущу.
И только сейчас, словно понимая, о чем идет речь, откуда-то сбоку раздалось очень впечатляющее низкое рычание.
— Мне к Татьяне, — неожиданно для себя самого сообразил с ответом я. — Мне адресок шепнули, сказали, спросить Татьяну. По делу я.
— Ишь, по делу! — заворчал обитатель заворотья. — Оно понятно, что по делу, без дела тута не ходют. Только вот кто тебе адресок шепнул, хотел бы я знать? Что-то меня никто про тебя не упреждал.
Я задумался. Очень похоже было, что дряхлый, судя по голосу, дед был далеко не просто «отвори-запри», а истым стражем ворот, мимо воли которого шансов проникнуть через них не было. И что отвечать на этот второй его вопрос, я не знал, а угадать не представлялось возможным. Оставалось продолжать говорить правду.
— Аббас, — сказал я, нагибаясь к кормушке. — Аббас дал мне адрес. Татьяна знает его.
Я заглянул в кормушку, но в проеме окошка ничего, кроме еще более густой, чем окружала меня, темноты, видно не было.
— Она, может, и знает, да я что-то такого не помню, — прямо из темноты напротив моих глаз раздался хриплый смешок. — Много тут зряшнего народу шатается, а у меня указание: без надежной рекомендации не пущать.
Внезапно закружилась голова, подломились колени. Чтобы не упасть, я обеими руками вцепился в острый край кормушки. Черт, старик, похоже, кремень. Денег ему посулить? Да нет, может оказаться только хуже, больно уж страж ворот принципиален. Ментов вызвать? Тоже нет, хватит мне на сегодня всех этих СОБРов-ОМОНов, да и Ещук, думаю, дообмывался уже до чертиков.
— Эк тебя корежит, милок! — сочувственно прохрипела пустота. — Что ж ты себя до предела довел-то? Вижу я, что к Таньке тебе надо, да только не могу пустить, инструхция у меня.
Слово «инструХция» перетряхнуло меня, как электрический разряд.
— Он давно тут был, один раз, — сказал я. — Может вы, дедушка, его забыли просто?
— Ишь, дедушка! — снова хмыкнула кормушка. — Кому дедушка, а кому дядька злой. На память-то я не жалуюсь. Какой он из себя, Аббас этот твой?
— Какой, какой? — переспросил, пытаясь собрать в кучку мысли в пульсирующей голове. — Маленький такой, на Чебурашку похож.
— Маленький? — переспросила кормушка. — Чебурашка? А как ты, говоришь, кличут его?
— Абик, — внезапно осенило меня. — Абиком его кличут. Зовут Аббасом, а кличут Абиком.
— Фу-ты, на те, наши в хате! — содержательно воскликнула кормушка. — Абика знаю, помню, ты бы сразу сказал. Не знал, что его по-чудно'му так зовут, Аббасом. Татарин, што ли? А с виду не похож. Только что ж он мне не звякнул-то насчет тебя?
Повисла пауза. Дрожали колени, я не чувствовал словно приклеившихся к железу кормушки пальцев. «Да черт бы тебя побрал!» — ругнулся я про себя, но это было последнее препятствие, и я не мог его не взять.
— Телефон он ваш потерял, дедушка, — широко улыбнулся кормушке я. — То есть, отработали у него педаль (мобильный телефон) на шопнике (задний карман), многие номера так и ушли. А за то, что не смог в ручник вам покашлять (позвонить по мобильному), велел он вам, дедушка, уважение проявить.
И я протянул в черный зев кормушки сложенную пополам по длине купюру в пятьсот евро.
Какое-то время купюра дрожала в моих пальцах перед пустотой кормушки, как перед порталом в другое измерение, словно управляющий порталом проверял, примеривался к предлагаемому дару. И только секунд через десять (за это время спринтер пробегает стометровку!) то ли под воздействием магической силы импортного дензнака, а может быть, от того, что последние слова я наитию проговорил на невесть откуда всплывшей в моей памяти вполне себе кучерявой фене, я почувствовал тянущее усилие и разжал пальцы. Купюра медленно исчезла в кормушке, словно ее поглотила, растворила в себе иная материя. И почти сразу откуда-то сверху и слева раздался какой-то механический и явно не дедов голос: «Входите»! Бесшумно отворилась вовнутрь калитка, точно так же, как и кормушка, совершенно незаметная на фоне рассобаченной створки ворот. Я еле смог поднять ногу, чтобы перешагнуть через высокий порог. За воротами оказалась небольшая площадка, за которой громоздились квадратно-кубические глыбы гаражей. Стояла такая же темень, как снаружи, только на гравелистой дорожке, ведущей вглубь застройки, клубились серебристые, словно подсвечиваемые изнутри, клочья тумана. Я оглянулся, желая поблагодарить привратника, но никого не увидел сзади — должно быть, дед, не желая быть увиденным, спрятался за створку калитки. И не успел я сообразить, что для этого габаритами ему надо было бы быть не толще щетки для подметания пола, как снова раздался тот же механический голос: «Прямо до конца и направо. Третий гараж слева, номер семьдесят два». Голос смолк, и воцарилась такая тишина, что, казалось, было слышно, как ползет туман по тропинке. Я шагнул на гравий, и его скрип под подошвой грянул пистолетным выстрелом. Если бы сердце и так не колотилось, как сумасшедшее, оно сейчас сорвалось бы в финишный спурт. Подволакивая плохо сгибающуюся ногу, я медленно двинулся по дорожке, по щиколотку утопая в тумане, отчего самому себе казался оторванным от земли, плывущим над нею. Метров через семьдесят, показавшимися мне километром, дорожка уперлась в распутье, и следуя указанию, я повернул направо. На наглухо закрытых воротах в боксы-гаражи белой краской были намалеваны номера. Шестьдесят девять, семьдесят, семьдесят один. Ага, вот и номер семьдесят второй. И кроме нужной мне комбинации цифр еще одним этот гараж радикально отличался от всех остальных — калитка в гаражной створке, такая же, как та, через которую пять минут назад вошел я, была приоткрыта. Дорожка лежала как бы в низине, к гаражным воротам шел небольшой подъем, поэтому у порога ворот туман истончался, становясь почти прозрачным, и только поэтому в полуметре от стены гаража на фоне серого гравия я смог рассмотреть светлое пятно. Еще пару шагов, и стало ясно, что это мобильный телефон; еще шаг и, с трудом наклонившись, я взял влажный от тумана гаджет в руки. Я сразу узнал белый Самсунг с затейливым узором на задней крышке — это был телефон Дарьи. Я облегченно и очень, очень удовлетворенно выдохнул — я нашел ее, я решил эту практически нерешаемую задачу, за сегодняшний день — не первую. Я толкнул, открывая пошире, тяжелую дверь и вошел в гараж.
Если снаружи глаз еще хоть что-то различал, здесь тьма была такая, что смело можно было, как в поговорке, выколоть его к чертовой матери, все равно пользы от него не было никакой. Я достал айфон, вывел его из режима «стэндбай», и даже прищурился, таким ярким показался свет, испускаемый экраном мобильника. А потом от увиденного отпрянул
Путь в несколько шагов занял у меня, наверное, минуты три. Проход, узкий настолько, что я цеплялся плечами, привел меня в гораздо большее, чем первое, помещение. В дальнем углу горел тусклый ночник, и это позволило мне осмотреться. Комната была обставлена разномастной, но очень приличной мебелью, на полу лежал толстый дорогой ковер. На стене висел большой плоский телевизор, в углу тихо урчал холодильник. У противоположной от входа стены стояла большая тахта, на которой угадывалась фигура лежащей на ней женщины. Я подполз поближе, получая странное наслаждение от ощущений мягкости ковра под ладонями. Женщина лежала в такой же позе, что и Дарья, только обе ее руки были скрещены на груди, а голова отвернута к стене. На треугольном стеклянном столике рядом с тахтой был разложен целый наркоманский набор — шприцы, жгуты, металлическая плошка, погасшая спиртовка, зажигалка. Венчала весь этот арсенал большая, по виду серебряная и дорогая шкатулка с откинутой остроугольной крышкой, полной белого порошка. Я протянул руку, и дотронулся до шеи женщины. Ничего не произошло, и я повернул ее голову к себе. Безвольно мотнувшись, голова упала на плечо. Я поневоле отпрянул от увиденного — страшные белки закатившихся под надбровные дуги глаз, вывалившийся из черных губ огромный язык с засохшей на нем пеной. Это, безусловно, была Ивина подруга Татьяна, но, не знай я, что нахожусь в ее логове, мне было бы тяжело поверить в это. Неудивительно — смерть не красит, потому, что женщина была мертва и, значит, помочь найти выход из ловушки не могла. Я усмехнулся про себя и начал путь назад, стараясь не ступать руками на собственный кровавый след на светлом ковре. В предбаннике я снова с трудом сел, привалившись спиной к канапе, на котором лежала Дарья. Достал айфон — сети не было, и фонарик светил гораздо тусклее — садилась батарея. Я подумал, что надо бы снова поискать секретный запор на двери в гараж, но понял, что вряд ли смогу снова встать даже на четвереньки. Странно — я понимал, что умираю, но почему-то не испытывал по этому поводу никакого беспокойства. Сознание было ясное, только какое-то густое, плавное, неторопливое. В нем размеренными взмахами крыльев летящих на юг журавлей плескалась мысль: «Ну, что же, так, значит, так. Все-таки я победил своих врагов и ухожу достойно, с гордо поднятой головой. На этой земле я оставляю после себя двоих потомков и, значит, жизнь прожита нельзя. Хотя, почему двоих? А Дарья? Она ведь беременна, беременна моим ребенком, третьим, сыном или дочерью — неважно! Да, но ведь Дарья здесь, у меня за спиной, и если я умру, она тоже умрет, и с ней умрет мой неродившийся ребенок! Нет, этого нельзя допустить, ведь я здесь для того, чтобы спасти ее. Но как я спасу ее, если я сам умираю? Господи, да ведь это элементарно — я умираю от потери крови, и меня спасти может только скорая помощь, до которой я по ряду обстоятельств не могу дозвониться, но с Дарьей ведь дело иное! Она умирает от того, что приняла наркотик, вероятно, героин, но ведь у меня в кармане есть средство от этого! Та колючая марка, которую она отдала мне на вокзале в Запорожье, марка с «горячим снегом»! Ты помнишь, ведь это не просто смесь кокаина и LSD, она обладает способностью вытаскивать после передоза героином. Так чего ж ты, блин, медлишь?! Невероятно длинным, каким-то жирафьим движением я вытянул из кармана лопатник, расстегнул, достал из потайного кармашка пакетик с маркой. Кошелек упал на пол, но я не обратил на это никакого внимания, весь сосредоточенный на том, чтобы в тусклом свете айфона расстегнуть зип-лок и достать марку. Но вот, наконец, она в моих дрожащих пальцах, осталось вложить ее Дарье в рот. Я уже начал с огромным усилием поворачиваться, как вдруг неожиданная мысль заставила меня изменить план. Не без труда я разорвал марку пополам, положил одну половинку себе под язык, и только потом, умудрившись-таки развернуться, открыл Дарье рот и вложил в него другую половинку. Снова сел, как сидел, не имея сил даже утереть катящийся градом со лба холодный пот. Скоро под языком ожидаемо защипало, занемела челюсть, шея, плечи, весь торс до пояса. Мне казалось, что я превращаюсь в каменную статую, что меня, как генерала Карбышева, поливают на морозе водой, и я становлюсь ледяной глыбой. Мои веки сковала трескучая корка льда, под его неумолимой тяжестью мои глаза закрылись, и я погрузился в огромный, неподъемный антарктический сон.