Дотянуться до моря

Гендер Аркадий

Хотя — нет, это был тот снимок, да не тот. На том, который показывал мне Аббас, голова мужчины была обрезана, а на этом присутствовала. Как ни странно, голова это была моя, и я с потрясающе сосредоточенным видом взирал на Ивин копчик, как будто на нем были вытатуированы скрижальные откровения.

— Хм, — сказал я и, не получив ответа, переспросил: — Хм?

— Ну, да, прежде, чем посылать снимок папеньке, я обрезала твою личность фотошопом, вот только про часы не додумала, — откликнулась Дарья. — Я же не тебя, я мамашу хотела подставить, царствие ей небесное!

— А чего ты так на нее взъелась-то? — поинтересовался я. — Что она телефон твой разбила?

— Ага, телефон разбила, по морде съездила, — кивнула Дарья. — А ты что, видел?

— Видел, — сознался я. — Я в машине сидел, и из-за кактусов подсматривал. Что ты ей наговорила, что она так взбеленилась?

— Да ничего такого, — пожала плечами Дарья. — Просто думала попрощаться, чтоб по-человечески. Смотрю, тебя нет, хотела позвонить. А она: «Откуда у тебя его номер?» Ну, я ей честно говорю — мол, у тебя в телефоне взяла. Она: «Ах, так? И давно ты ему названиваешь? Что, мол, подросла, сучка, на чужих кобелей начала засматриваться? Жалеешь, что ночью не обломилось?» Ну, я и сказала ей, что она дура.

Ха, она мне так влепила, что я минуты три салютами в небе любовалась! А она еще возьми и телефон подбери, а там эта фотка. Ну, она его и растерла, думала — все, уничтожила палево. А тут уже меня переклинило — чтобы вот так по морде, я стерпеть не могла. Ну, и кинула со злости фотку отцу на телефон, карта памяти-то невредимая осталась.

— Да, уж, — согласился я, — кабы знать. А на следующее утро это ты мне звонила? С нового аппарата?

— Ага, — кивнула Дарья. — Мать с утра решила мириться, притащила мобилу новую взамен разбитой, а сама пошла в душ. Ну, я и звякнула тебе — хотела извиниться за ночное выступление, но ты не ответил.

— Да, точно, — вспомнил я. — Но я перезвонил!

— Ага, когда мамаша вернулась. Я купаться ушла, а телефон в номере остался, потому что мать мне его еще типа не вручила. Я свой исходящий звонок, ясно, затерла, а тут ты. Она, конечно же, врубилась, как ты можешь на только что купленную местную турецкую симку звонить. Спалил меня, короче, конкретно. Если бы не Софин звонок, что отец разбился, не миновать бы мне с мамашей новых разборок, потому что с этого моего звонка у нее в голове четко прозвенело, что я к тебе дышу неровно.

— А когда ты в Мариуполь рванула, с понтом к Володе, у вас как прошло? — осторожно спросил я. — Потому что после твоего отъезда она жене моей телегу накатала, слила ей про нас с тобой и что было, и чего на тот момент еще не было — все, в общем.

— Следовало ожидать, — скривила губы Дарья. — Я когда уезжала, мать только спросила: «Куда?» Я сказала, что в Харьков к Володе, и все. А она уже в дорогу мне эсэмэску прислала — мол, знаю, ты не к нему едешь. Я не ответила, что мне ей было сказать? Тогда она прислала еще одну — мерзкую, ужасную.

— Какую? — спросил я, уже догадываясь о содержимом.

— Мол, прежде чем с кем-то трахаться, пораскинь мозгами, кто мог убить твоего отца, — жестко ответила Дарья.

Я подумал, что за все время нашего общения вопрос о том, как погиб Аббас, Дарья ни разу не затронула.

— И что же ты? — нахмурился я, — Пораскинула?

— Пораскинула, — усмехнулась Дарья. — Ну, во-первых, исходя из того, что я знаю о тебе, уверена, ты не стал бы мстить врагу через столько лет после того, как между вами все отгремело. Отец — злопамятный, он мог бы. Ты — нет. Во-вторых, получается, что мать, предупреждая меня, сама продолжала якшаться с убийцей отца, лила слезы, что ее бросили? Нет, я по поводу ее «облико морале» особых иллюзий никогда не испытывала, ты знаешь, но такой беспринципной сукой мамаша, царствие ей небесное, точно не была! И, значит, мне она врала, от тебя пыталась отвадить.

Я вспомнил Иву, траурно раздевающуюся передо мной в их с Аббасом супружеской спальне. Вспомнил ее совершенно пьяные глаза и совершенно трезвые слова тогда в кафе. Вспомнил, как Ива по телефону клялась, что, конечно же, не считает, что Аббаса мог убить я, но тут же, оказывается, пишет дочери прямо противоположное. Интересно, насколько критическим могло бы быть отношение Дарьи к матери, если бы дочь знала о ней решительно все?! Я попытался заглянуть Дарье в глаза, но мешал столб огня.

— Есть еще «в-третьих», — вслух подумал я.

— Что ты не такая сволочь, чтобы соблазнять дочь убитого тобой бывшего друга? — засмеялась Дарья. — Сам себя не похвалишь, да?

— Ну, вроде того, — стеснительно улыбнулся я, в который раз подивившись Дарьиной остроте. — Долго нам еще?

Мой вопрос повис в неожиданной тишине, потому что Дарья как раз выключила мотор.

Мы стояли на куполообразном возвышении посреди бескрайней равнины. Прямо над нашими головами высоко-высоко в розово-сиреневом небе пылали две звезды — желтая и голубая. Края горизонта удивительным образом задирались вверх, и я сообразил, что мы на дне какого-то гигантского кратера. Присмотревшись, я разглядел, что стенки кратера рукотворные, вырубленные в породе в виде ступеней. «Так это же трибуны! — понял я. — Это театр, что-то вроде Колизея!»

— Здесь уместится больше Колизеев, чем ангелов на кончике пера! — пояснила Дарья. — Это МПКССЖ — межгаллактический перформансный кратер имени Солипсического Смысла Жизни. Под это дело размерами не подходила ни одна планета, специально охладили и выдолбили красный гигант, который с орбиту нашего драмтеатра размером. МПКСЖ вмещает сто четырнадцать тысяч на десять в степени бесконечность зрителей, и то некоторые перформансы приходится в две смены запускать, как солдат в баню.

— А сегодня что за перформанс? — спросил я. — Ты ведь говорила, что участвуешь?

— Да, уж, — жеманно присела на книксен Дарья. — Как же-с без меня-с? Перформанс в честь такой персоны без меня никак не может пройтить! Ладно, я побежала готовиться!

— Что еще за персона? — ревниво крикнул я ей вслед, но Дарьи уже и след простыл.

Зато во весь совершенно бескрайний небосвод мириадами мерцающих бенгальских огней (каждый размером, думаю, чуть больше Китая) зажглась моя последняя фраза: «Что еще за персона?» Где-то в зените, аккурат между светилами, раздался смешок, потом еще один, потом засмеялись несколько голосов сразу. Смеющихся становилось все больше, их смех — все громче. Через минуту от хохота несчетного количества глоток кратер начал сотрясаться, как при сходе снежной лавины. Это было так заразительно, что засмеялся и я тоже, и в это мгновение надпись на небе опала длинными струями огненного дождя, и вместо нее тут же вспыхнула новая: «Ну, конечно, это ТЫ!!!» «Я?» — удивился я, сгибаясь в полунаклоне и пальцами обеих рук, собранными в щепоть, тыча себе в грудь. «Да!» — грянули все смеявшиеся голоса разом. Надпись снова опала и тут же загорелась новая, по сравнению с которыми размерами и красочностью предыдущие были, как надпись из трех букв фломастером на косяке двери в сравнении с «Герникой» Пикассо. «Церемония вручения ежевременной вселенской премии имени Смысла Жизни объявляется начатой!» Наступила мгновенная изумленная тишина, и вслед за этим на ближней ко мне трибуне раздался взрыв. Кода осела порода, я увидел, что на месте взрыва сидит странное существо, очень похожее на усеченный конус из брусничного желе, которое

я так любил в детском саду. Желе приветливо моргало мне всеми своими глазами (невнятные вибрации его студенистого тела я четко воспринимал, как моргание глазами), а в его руках (трудно описать словами, как могут быть руки у куска студня, но они у него точно были) был плакат с залихватской надписью на совершенно неизвестном мне языке: «Первыйнат!» Раздался второй взрыв, и рядом с желе появился какой-то немыслимый гриб с ножкой, растущей вверх. Гриб презрительно посмотрел на желе, пробормотал что-то вроде: «Второйнат!», и послал мне воздушный поцелуй. Вслед за этим взрывы посыпались, как конфетти из новогодней хлопушки. Я уже понял, что взрывы эти — последняя фаза межгаллактических перелетов, которые совершали приглашенные, стадия схлопывания струны. Большинство взрывов были обыкновенными, техническими, но некоторые появлялись из термоядерных грибов, аннигиляционных реакций и даже из вспышек сверхновых. При этом все, кто появился из простых взрывов, смотрели на термоядерщиков и аннигиляционщиков так, как смотрели бы работяги на металлургическом заводе на сотоварища, вышедшего на смену во фраке и цилиндре — со смесью удивления и жалости. Те же отплачивали серой массе ярко выраженным презрением, а один особо отличившийся, прибывший из взрыва совершенно непонятного мне генезиса (что-то вроде чудовищного, на полвселенной, хлопка пробки от шампанского), откровенно показал всем пялящимся «фак». Но все, все они, даже этот маргинал с «факом», посылали мне знаки неприкрытого и искреннего приветствия и восхищения. «Ёлы-палы, чем же это я так прознаментился?» — подумал я, разглядывая гостей. Прибывшие первыми Желе и Гриб оказались далеко не самыми экзотическими из них. Тут были и глыбы каких-то металлов, и камни, и что-то облачное и струящееся. Сгустки шаровых молний соседствовали с нефтеподобными аморфными каплями цвета побегов липы; энергетические завихрения перемежались с драконоподобными существами с добрейшими глазами, сидящими на хвосте. Из большого количества взрывов не появлялся, на первый взгляд, никто, и только включив внутреннее зрение, можно было понять, что гость — просто сгусток пространства или времени, в обыкновенном свете, естественно, невидимый. Встречались и гуманоиды, правда, их было немного, хотя, конечно, рассмотреть всех зрителей не было никакой возможности. За время, за которое я успел дважды почесать свербящий от поднятой взрывами пыли нос, все трибуны были забиты до отказа. Все это совершенно бескрайнее море с виду живых и не очень существ волновалось и шумело, точно воспетый Пушкиным театр в ожидании выхода божественной Истоминой. Но вот прозвенел звонок… или нет, ударил гонг… собственно говоря, никаких звонков и гонгов не было, но я точно знал, что они прозвучали, точно так же, как узнали и все, и тотчас все стихло. «Церемония объявляется открытой!» — провозвестила новая надпись на небесах, и кратер взорвался вышибающими мозг аплодисментами. «Потише, потише, товарищи! — сказал вдруг кто-то рядом со мной удивительно знакомым голосом. — У обитателей планеты «икс ка зет один три шесть восемь девять ноль три четыре ку пополам», которую они называют Земля, откуда наш сегодняшний лауреат, нет встроенной системы регулировки громкости, поэтому всем перейти на подпространственную манеру выражения эмоций». Грохот сразу стих, но вместо этого на небе отразилась огромная шкала со стрелкой, как у потенциометра. «Эмоциометр», — смекнул я, я удовлетворением отметив, что стрелка прибора дрожит возле красной зоны. «Товаищи! — почему-то по-ленински картавя, начал голос. — В этом отъезке ежевъеменная вселенская пъемия имени Смысла Жизни въучается Арсению Ко'стъеневу!» «Костъенёву, — вежливо поправил оратора я. — Звук Ё, как в слове Катъин Денёв». Стрелка эмоциометра легла почти горизонтально в плюсовую зону — зал шутку оценил. «Хе-хе-хе! — посмеялся вместе со всеми и оратор, переставая, однако, картавить. — Наш лауреат, несомненно, чувством юмора не обделен. Скажите, не это ли помогло вам спасти кошку?» «Кошку? — не понял я. — Какую кошку?» Стрелка встала на ноль, зал замер. «Вот так так! — возвестил ведущий. — Наш лауреат даже не помнит, когда и при каких обстоятельствах он совершил свой вселенский подвиг! Скромность, как говорится, не порок! Давайте же освежим его память!» Зал отмер, стрелка встала вертикально.

На небосводе в сопровождении песни «Мгновения» из сериала про Штирлица пошли черно-белые кадры хроники. Не сразу, но я узнал видеоряд. Это было в середине девяностых, Марина с Кириллом отдыхали в пансионате в подмосковной Дубне. В пятницу мы с товарищами по борьбе нарезались в офисе до состояния измененного сознания, и засобирались к проституткам. У меня же возникло достаточно нетипичное на тот период жизни отвращения к данному мероприятию и, напротив, ярким пламенем в душе вспыхнула любовь к семье. Что выразилось в том, что, слиняв втихаря от стремящихся к непроприетарной любви собутыльников, я сел в машину и, пьяный до невменяемости, рванул в Дубну. Время года была зима, скользко, но пьяных Господь бережет. Берег он меня до поры до времени и в тот раз, но на посту ГАИ в Ермолино меня все-таки остановили. Гаишник даже товарищей позвал, чтоб подивились, в каком состоянии человек из Москвы так далеко доехал. Мой вояж мог прерваться на полдороге, но я сообразил сочинить, что еду не просто к жене, а по случаю рождения ребенка. «Ну, это же другое дело!» — порешила ГАИшная братва, и меня отпустили, пообещав предать по трассе, чтобы меня и дальше не трогали. Радостный и немного протрезвившийся, я поехал дальше. Но в местечке со страшным названием Деденёво скользкая дорога и нешипованная резина все-таки меня подвели. Хотя, если бы не кошка… Кошка возникла на моем пути неожиданно, и когда я увидел точки ее горящих в свете фар глаз, было уже поздно. Если бы я держал руль прямо, ничего не случилось бы, но, разумеется, смириться с гибелью кошки под моими колесами я не мог. Я начал объезжать, меня занесло, крутануло раз, два, и задницей бросило в крутой кювет аккурат между двумя толстенными липами, которыми была усажена обочина дороги. Машина стояла почти вертикально, но, к вящему удивлению сбежавшихся местных ротозеев, ничего не разбилось и даже не помялось, — спас глубокий снег в кювете. Полночи со страшной радостью и распитием водки из ближайшего круглосуточного ларька целая ватага местных «пацанов» с помощью сначала трактора «Беларусь», а потом КамАЗа вытаскивала меня из кювета, и к утру, уже совсем трезвый, я добрался-таки до Дубны. Весь остаток дороги я ежился, нервически посмеиваясь над приключением, которое могло закончиться гораздо хуже. «Да уж, свезло, так свезло», — думал я, особенно удивляясь категорическому заявлению двух «пацанов», которые видели момент аварии: «Да не было на дороге никакой кошки!»