Дотянуться до моря
Шрифт:
— Ну вот, ты и освоился! — радостно воскликнула она. — Правда, здесь здорово?
— Правда, — ответил я, испытывая непередаваемый восторг от того, что дышу водой. — А почему мы здесь? Как мы здесь оказались?
— Ну, ты же сам захотел, разве ты не помнишь? — округлила на меня глаза Дарья. — Нас спросили, что на Земле ты любишь больше всего, и ты ответил: «Море». Все еще рассмеялись, потому что ни имели в виду место, где жить, и подумали, что ты не понял и ответил, что любишь меня.
— И мы будем жить здесь всегда? — спросил я, ощутив неожиданный прилив тоски по суше, зелени, деревьям, скалам и снегам.
— Да как угодно! — закрутилась пируэтом Дарья. — Захотим, останемся здесь, захотим, выйдем на сушу или полетим на Юпитер. Я хотела бы родить здесь, знаешь, это здорово, когда дети рождаются в морской воде, эта среда после девяти месяцев в утробе матери им гораздо более привычна, чем воздух.
— Как скажешь, —
— Ура! — закричала Дарья, закружилась юлой, взбив вокруг себя, как в бокале шампанского, сверкающую пенную мантию. — Давай наперегонки!
Она кинулась бежать, то есть, плыть, лететь в толще воды со все увеличивающейся скоростью, но скоро я догнал ее, схватил, сжал в объятиях, и мы полетели дальше, как одно большое целое. К нам присоединились радостно щелкающие дельфины, мы щекотали их гладкие серые бока, дельфины переворачивались на спину, складывали ласты и улыбались в точности, как смешные пушистые котята. Потом мы устали и отдыхали на спине огромного синего кита, которого звали Петрович. Познакомиться с нами приплыла большая тигровая акула, страшная модница, и в знак дружбы мы вплели в ее плавники красивые красные банты и подарили совершено замечательную несмываемую помаду. Проплывая над Марианской впадиной, мы отважились на рекордное погружение, но почти сразу же вернулись из-за жуткого холода и совершенно беспросветной темноты, решив, что повторим эскападу позже, тщательно утеплившись и взяв с собой светящихся рыб-фонариков. Потом мы занимались любовью, а вслед за этим пришел голод. Мы ели какие-то невероятные, сочные водоросли, нам предлагали себя в жертву омары и устрицы, но мы сочли совершенно невозможным лишать их своей по-своему неповторимой членистоногой жизни. Потом мы просто лежали рядом, я прижимался ухом к Дарьиному животу и пытался расслышать шевеления нашей дочки, но, конечно, было еще слишком рано.
— Я буду очень любить ее, — говорил я, думая о том, сколько любви я не додал первым своим детям.
— Больше, чем меня?! — с деланым возмущением восклицала Дарья.
— Одинаково, — успокаивал я ее. — Я буду любить вас одинаково. Ведь она — честь тебя, а значит, часть моей вечной любви. Вы обе и есть моя любовь, я не смогу разделять вас.
Дарья смеялась и целовала меня в нос и в губы.
— А как мы назовем ее? — спрашивал я. — Может быть, Дарья-2?
— Нет, мы назовем ее в честь твоей мамы, — серьезно отвечала Дарья. — Она будет Наталия, Наталия Арсеньевна.
Потом мы уснули на теплой упругой подушке из горячих струй, бивших из жерла подводного вулкана, а вокруг нас поднимались, смешно покалывая наши тела, мириады газовых пузырьков. И засыпая, я испытывал это ни с чем не сравнимое, самое волшебное, неповторимое, невоспроизводимое, огромное и всезатмевающее чувство — любовь к существу рядом со мной, и ничего кроме него, ничего больше него я не желал, и не понимал, как что-то еще можно желать.
Я проснулся с ощущением, что что-то не так. Дарья спала рядом, подложив под голову большую мягкую губку. Я не мог понять, что разбудило меня, что беспокоит, только точно совершенно знал, что нужно уходить. Разбудить ее, предупредить? Нет, в этом не было необходимости, ведь, должно быть, я не надолго. Как можно надолго оторваться от этих губ, глаз, груди, бедер, лона, от этого восхитительного желания всегда, постоянно, каждое мгновение быть рядом с нею? Я соскользнул с поддерживающей нас бьющей вертикально вверх струи и взмахнул ластами. Странно, но ничего не произошло, я не сдвинулся с места ни на миллиметр. Я замолотил ногами, зная, что при столь интенсивных движениях мы развивали такую скорость, что за нами не могли угнаться не только дельфины, но даже стремительные парусники и синие марлины. Никакого эффекта, с таким же результатом я мог махать руками на воздухе, рассчитывая взлететь. Более того, я начал медленно погружаться. Я ухватился за коралловый куст, росший на склоне вулкана, но меня тянуло вниз с такой силой, что я вырвал несчастное растение с корнем. Вулкан стоял на стоял на самом краю Марианского разлома, прямо над Бездной Челленжера, и я погружался в ее оглушительную глубину со все возрастающей скоростью.
— Дарья! — позвал я. — Даша!
Дарья подскочила, словно ее стегнули плетью.
— Ты где? — вскрикнула она, крутя головой. — Арсений, любимый, где ты?!
Дарья опустила глаза и увидела меня. Она прыгнула в воду, как пловец с тумбочки в бассейне, как будто это все и так не происходило на глубине стольких метров под уровнем моря. Она мощно заработала руками, движения ее ласт слились в один вихрь. Я протянул руку ей навстречу, сейчас наши пальцы коснутся друг дуга, сольются в монолитный замок, и я начну подъем с глубины. Но удивительно: Дарья тоже стояла на месте, не приближаясь ко мне ни на сантиметр. Хотя, нет, она не стояла
— Нет! — закричала она, что есть силы тяня ко мне руку. — Арсений, нет!
Я слышал хруст ее сухожилий, видел отчаяние и слезы в ее глазах, но ничего не мог поделать, и с каждой секундой расстояние между нами становилось все больше. В огромном облаке пузырьков, пронзенных ослепительным лучом солнечного света, Дарья поднималась, удаляясь от меня, и я понимал, что навсегда. У нее уже не было ласт, и последнее, что я видел, были ее круглые пятки, бьющие по воде в бесплодной попытке что-то сделать, что- то поменять, повернуть. Но вот не стало видно и их, остался только кокон из пузырьков, стремительно уменьшавшийся в беспредельной толще воды у меня над головой. Я прищурился, и вдруг понял, что это не пузырьки, а бабочки.
— Прощай! — из всех легких крикнул я. — Я люблю тебя!
— … люблю тебя! — донесла морская вода, но был ли это ответ, или просто эхо, понять было невозможно.
Я погружался все глубже. Становилось холодно и темно, словно все вокруг накрывал стремительный экваториальный закат. У меня над головой проплыла циклопических размеров тень, я узнал Петровича. Кит что-то сочувственно крикнул, но я промолчал, зная, что и он не в силах мне помочь — я был намного ниже его предельной глубины. Вскоре свет прекратил проникать сквозь толщу воды, значит, я был на глубине больше километра. Но абсолютной темноты не было и здесь — ко мне подплывали светящиеся рыбы, недоверчиво смотрели на меня и уплывали, унося с собой свой свет. Три, четыре, пять — отщелкивал километры невидимый счетчик. Страшно не было, наоборот, как тогда, в детстве, я чувствовал какое-то умиротворение, как будто после огромной, бесконечно-тяжелой дороги возвращаюсь домой. Вот только становилось все холоднее, я уже не мог пошевелить даже пальцем на руке. Вода вокруг стала тягучей, как кисель, чудовищное давление делало ее все более непригодной для дыхания. Я подолгу втягивал ее в себя, едва успевая закончить вдох к тому моменту, когда тело уже требовало новой порции. Семь, восемь, девять километров. В абсолютной, непроницаемой темноте я чувствовал приближение дна. Вот ноги мои коснулись мягкого песка, я достиг предела. Неудержимо хотелось уснуть, и я лег на спину. Холод и давление сковали меня, придавили неподъемной каменной плитой.
Прямо надо мной я увидел маленькую светлую точку, — хотя, может быть, это мозг создавал галлюцинации. Но точка увеличивалась, приближалась, и на поверку оказалась падающей вслед за мной монеткой. Монетка падала ребром и, слегка колеблясь, посверкивала каким-то собственным, внутренним светом. Вот она достигла дна и медленно улеглась в песок рядом с моей головой. Я скосил глаза — это был советский гривенник 1967 года выпуска. Господи, откуда он здесь? Неужели?.. Ну да, точно: я помню, как в тот незабываемый день перед отъездом из Евпатории, когда я пошел прощаться с Морем, я не опустил последний сэкономленный на чем-то гривенник в служившую мне копилкой литровую банку, а взял с собой на пляж. Это точно был именно он, потому что я брезговал обычными монетами, с номиналом и годом выпуска на аверсе, а собирал только юбилейные, с памятником покорителям космоса на фоне восходящего солнца. Я собирался кинуть ее в воду, чтобы обязательно вернуться, но потом случилась вся эта катавасия с моим спасением, и гривенник так и остался лежать в застегнутом на пуговицу заднем кармане шорт на прибрежном песке. Правда, когда уже в Москве я разбирал вещи, монетки там почему-то не оказалось. Это удивило, но быстро забылось. Или я все-таки кинул монетку в Море перед заплывом? Как бы то ни было, я вернулся.
От надоедливого посверкивания монетки я закрыл глаза и начал считать удары сердца. Раз, два, три… че-тыре… пя-а-а-а… Ха, смешно: «Кукушка, кукушка, сколько мне осталось?» Сердце остановилось. Странно, я всегда так боялся этого момента, но сейчас мне так легко, так хорошо… Я дома, рядом мама, папа, Сорока, Ива — все очень по-разному, но такие близкие мне люди! Вот только Дарьи нет рядом… То есть, хорошо, что она не здесь, где нет и не может быть ничего живого! Просто как бы мне хотелось последний раз взглянуть в ее глаза… Но вокруг только черная, непроницаемая огромность воды, моря. Да, вокруг лишь море, море, море… Жаль, что у моря нет имени, по имени проще было бы попрощаться с ним. Хотя, нет, почему? Море совсем не безлико, у него есть имя! Море зовут… Море зовут Талата, море зовут — Дарья! Так это тебя я любил всегда, всю жизнь, с той самой минуты в детстве, в Евпатории, когда лишь случайность помешала нам слиться, стать единым целым. Ведь это ты сейчас вокруг меня, повсюду, снаружи и во мне. Это ты, твоя вода, твои руки, губы, волосы. Это в твоих глазах я тону и умираю, это до них в этот последний миг я могу дотянуться, дотронуться взглядом, мыслью, всем своим существом. Этот взгляд твоих глаз — последнее и единственное, что я унесу с собой туда, где мы с тобой останемся, наконец-то, вместе, навсегда.