Два берега

Чиркова Стелла

Судья повернулась в сторону клетки и сказала Мите:

— Вам такой женой гордиться надо бы. Повезло вам, что жена у вас такая.

— Я и горжусь, — ответил Митя твердо, широко улыбаясь.

— Что-то как-то странно вы гордитесь. Раньше надо было гордиться-то.

— Я и раньше гордился.

Прокурор чуть слышно пробормотал:

— Вот и сидел бы дома.

— И вообще, гордость — грех, — неожиданно объявил Митя.

Судья с жалостью посмотрела на Мари и стала расспрашивать об остальных задержанных. Семнадцатилетнего мальчика по имени Денис,

у которого действительно оказалось замедленное развитие, она видела впервые в жизни, а вот про Ирочку могла кое-что рассказать. И, соблюдая внешнюю вежливость и корректность, рассказала так, что, если у кого из членов суда и были сомнения относительно подсудимой Красновой, теперь они исчезли окончательно.

Мари довольно быстро отпустили — про саму кражу она ничего не знала. Судья разрешила ей уйти, но Мари была не в силах оторваться от мужа. Она продолжала держать Наташу за руку и смотрела на Митю, тонула в его глазах, поэтому большая часть заседания все равно прошла мимо ее ушей. Запомнился только разговор судьи со свидетелем — одним из милиционеров, которые приехали на задержание:

— Как вас зовут?

— Силантьев Юрий Викторович.

— Место прописки?

— Это где живу, что ли?

— Ну, если живете там, где прописаны.

— А-а.

— Так вы будете говорить?

— Да почему бы не сказать?

— Так говорите!

— Что?

— Место прописки!

— Черноморский бульвар, дом двадцать три, корпус один, квартира девять.

— Вы работаете?

— Нет, на пенсии я.

— А на момент четырнадцатого февраля работали?

— Да.

— Кем?

— Не помню.

— Но вы же давали показания на следствии!

— Не помню.

— У вас хоть варианты есть, кем вы могли работать?

— Командиром экипажа.

— Космического корабля? — не выдержала судья.

— Нет. Экипажа. Обычного.

— Водитель? — помог прокурор.

— Ну да. Командир экипажа.

— Хорошо, давайте перейдем к событиям четырнадцатого февраля. Что вы можете рассказать?

— Так я не помню ничего, срок-то какой.

— Но вы задерживали этого молодого человека? — Раздраженная судья показала на Митю.

— Не помню. Кого-то задерживал.

— Опознать не можете?

— Волосы длинные, как и у того. Но не помню.

Судья вытерла пот. Со свидетелем она билась больше двадцати минут, и в результате так ничего путного сказано не было. Судья объявила перерыв и отправилась в маленькую комнату пить чай.

Ирочка попыталась прорваться к клетке и, грубо посланная конвойными — молодыми ребятами, — в слезах убежала на улицу курить. Денис побрел за ней. А Мари передвинулась как можно ближе к Мите и продолжала смотреть на него.

— У тебя есть с собой фотография? — спросил Митя.

— Моя?

— Твоя. И сына на УЗИ.

— Нет, — произнесла Мари растерянно.

— Принеси мне, пожалуйста! Я очень хочу твою фотографию и фотографию сына.

— Хорошо… я обязательно принесу. Можно будет передать? — спросила Мари у конвойных.

— Думаю, разрешат, — сказал старший

из двоих, — мы же тут не звери.

Митя подошел к решетке и протянул к Мари руки, пальцы обняли железные прутья. Мари робко взглянула на конвойного, он кивнул, отвернулся. Девушка схватила мужа за кисти. В их объятии третьим неумолимо присутствовало железо, как символ конца — так показалось Мари. Митя положил руку ей на живот и пытался почувствовать движения маленького Ярослава, но ребенок, видимо, спал или просто затаился — не отвечал.

— Не узнал папку, — сказал Митя, улыбаясь.

Мари не вытирала слезы, они бежали по щекам солеными ручейками.

Суд запомнился ей как непрерывный фарс, клоунада, в которой главным клоуном был Митя. На каждом заседании он вел себя как на дружеской вечеринке, и несколько раз девушка краснела за его развязность, нагловато-самоуверенные манеры и панибратское обращение ко всем участникам процесса. Один раз адвокат позвонил Мари — отчитаться о работе — и откровенно сказал:

— Знаете, Мария, я, наверное, откажусь работать с вашим мужем — это просто невозможно.

— Что случилось?

— У него с головой все в порядке?

Мари замешкалась. Оказывается, адвокат был у Мити в Бутырке, объяснил, в каком направлении работает, что надо сделать, как уменьшить ущерб, что требуется от самого Мити и как движется линия защиты. Поскольку вариантов предлагалось два, решение адвокат оставил за Митей. Митя помолчал-помолчал и выдал:

— Да какая разница, что вы будете делать. Мне больше трех лет все равно не дадут.

Адвокат решил, что Митя невнимательно читал уголовный кодекс, и еще раз обрисовал перспективы — с учетом крупных размеров кражи и предыдущих судимостей, да еще отягчающих обстоятельств тянуло лет на восемь. Митя продолжал улыбаться и повторять свое:

— Да не дадут больше трех лет, точно-точно.

— Почему же? — взвыл наконец взмокший от повторения очевидных вещей адвокат.

— А судья хорошая… Веселая такая.

Отрабатывать ответы на возможные вопросы Митя с адвокатом отказался:

— А зачем? Все равно у нас система дурацкая. Вся судебная.

Мари долго уговаривала обиженного адвоката не бросать дело, но сама осталась в полном недоумении по поводу поведения мужа. Разумный человек так не поступает — правда, разумный человек не ворует по чужим квартирам.

Преступная группировка Мити (так сформулировал прокурор) вела себя еще глупее своего лидера и идейного вдохновителя. Ирочка постоянно плакала, размазывала сопли рукавом (судья брезгливо морщилась), продолжала бросать на Митю пламенные взгляды и говорила преимущественно о любви. Вывести ее на тему кражи удавалось очень ненадолго — при первой же возможности она заводила коронную песню о том, как именно Митя ее любил. Сам Митя демонстративно отворачивался, а когда Ирочка взывала к нему с просьбами подтвердить рассказы про великие чувства, презрительно бросал: «Она врет» — в сторону прокурора. Кроме факта знакомства с Ирочкой, Митя отрицал все — от отношений до совместной кражи.