Два рейда
Шрифт:
— Ну да, Федор Васильевич — отличнейший пулеметчик и разведчик…
— Федя? Нет, нет этого не может быть, — взволнованно забормотал Петр. Нетерпеливо спросил: — Где же он?
— Звягин, к командиру!
— Федя, комбат вызывает! — послышались голоса.
— Сейчас будет здесь, как штык, — заверил Тютерев, оглянулся и, указывая на высокого белобрысого партизана, не спета пробиравшегося среди бойцов и лошадей, сказал: — Да вот и он собственной персоной.
Петр присмотрелся, уронил повод и кинулся навстречу Федору, выкрикивая:
— Федя! Брательник!
А
— Петька!
— Федя!
— Ты? Живой?
— Ага… А ты?
— И я!..
Партизаны вдруг притихли и с интересом наблюдали за необычным событием. Не часто на войне бывают подобные встречи. А братья сошлись, остановились и некоторое время рассматривали друг друга, видимо, еще не веря своему счастью. Потом, не говоря ни слова, обнялись, целовались и плакали, не стыдясь мужских слез. Да и некоторые партизаны не удержались, смахнули непрошеную слезу…
Ну, как ты, здоров? — первым взял себя в руки Федор.
— Как видишь…
— А мы давно тебя похоронили. Извещение о твоей смерти получили.
— Долго буду жить.
— Последнее письмо от тебя было накануне войны, из Прибалтики. Помнишь, ты сообщал, что вам выдали каски, медальоны? Ёщё ты там писал: «Будем решать судьбу Европы…» Помнишь?..
— Помню, Федя, помню. На деле видишь, как получилось, — ответил Петр.
— Как ты оказался в партизанском отряде?
— Воевать начал на второй день после нападения фашистов. Но не долго. Был ранен. Угодил в плен, бежал…
— Значит, и ты горя хлебнул, — сочувственно покачал головой Федя.
— А кто его не хлебнул? Война… Обидно, что дома нас считают погибшими.
— Меня считали, теперь — нет, — ответил Федор.
— Ты думаешь? — усомнился Петр.
— Знаю. Письма получаю…
— Письма из дома? Получаешь и молчишь? — оживился Петр. — Что же там? Как они?
— Все хорошо, нормально, — Федор извлек из внутреннего кармана пачку писем и протянул: — На, почитай, там о тебе тоже есть…
Петр нетерпеливо выхватил письма из рук брата, трясущимися руками вынул из конверта пёрвое попавшееся и начал жадно читать. Он волновался, глаза его блестели. Казалось, Петр забыл где он, никого не замечал. На его лице отражались то грусть, то веселая радостная улыбка…
Уже кавалеристы попрощались с ковпаковцами, взобрались в седла и двинулись в путь, а Петр пропустил мимо ушей, брошенное парнем в кубанке «Звягин, догоняй», продолжал перечитывать письмо за письмом, впитывая в себя новости из родного дома.
Когда он закончил читать последнее письмо, кавалерийская колонна скрылась в лесу. Неохотно возвращая письма брату, Петр попросил:
— Напиши им обо мне, жив, дескать… пусть не волнуются. Не знаю, когда подвернется возможность написать самому.
— Обязательно напишу, — пообещал Федор, а потом предложил — Оставайся с нами. Я попрошу командира… Примут. Вместе будем воевать.
Петр
— А ты пошел бы с нами?
— Нет, что ты! Как можно…
— Вот видишь? Разве я брошу товарищей, с которыми более двух лет вместе провоевал! Давай прощаться. Неизвестно, придется ли свидеться.
— Теперь рядом будем. Обязательно встретимся, — уверенно проговорил Федор.
Братья обнялись на прощание. К Петру подвели его коня. Он перебросил повод через голову лошади, взялся левой рукой за переднюю луку седла, вставил ногу в стремя, вдруг обернулся к брату и сказал:
— А судьбу Европы все-таки придется решать нам:— советским людям.
Оттолкнулся правой ногой от земли, молодецки взлетел в седло, дал шпоры, Конь с места взял галопом и унес всадника вслед ушедшей колонне.
Федор, взволнованный встречей с братом, стоял среди улицы в окружении товарищей, смотрел вслед удаляющемуся Петру, махал рукой на прощанье и выкрикивал: «Будь здоров, Петя! До скорой встречи!» Он даже не подозревал, что следующая встреча состоится лишь после войны в родном доме.
Товарищи поздравляли Федора, оживленно делились впечатлениями.
— Просто не верится, — не мог успокоиться Федор. — Не гадал и не чаял и вот на тебе — встреча!
— Везучий ты, Федя, — позавидовал Лучинский. — Может, и мой брат Серега тоже где-то рядом…
Через несколько дней я встретил Звягина. Он был задумчивый, невеселый, шел не замечая меня.
— О чем задумался, детина? Почему начальство не приветствуешь? — нарочито строгим голосом спросил я Федора.
— Виноват, товарищ начштаба… Размечтался.
— Какие заботы одолевают счастливца?
Звягин помялся немного, потом быстро заговорил:
— Все о брате думаю. Встреча разбередила душу, заставила рейдом пройти по всей жизни. Вспомнил наше детство, а оно не очень легкое. Сколько хорошего стороной прошло. Мне скоро тридцать пять…
— Неужели! — удивился я. — На вид тебе не больше двадцати пяти.
— Ничего не поделаешь, такая уж у нас природа моложавая, — улыбнулся Звягин.
Федор Васильевич не впервые «проходит рейдом по своей жизни». Чаще молча, наедине с собой, а когда возникает потребность выговориться, вслух возле костра. Помню, как в Собычине в канун нового 1944 года Звягин рассказывал о своем житье-бытье.
— Мне бы скакать верхом на лошади, рядом с Сашей Усачем. Я ведь сын пастуха, — начал тогда рассказ Звягин. — Земли-то у нас было всего две десятины, а семья одиннадцать душ. Урожаи на архангельской земле — сами знаете какие. Не сладко жилось. Приходилось прирабатывать на стороне. Отец нанялся пастухом к заводчику, доглядал за табунами. Я пошел к нему помощником и с шести лет научился ездить верхом. Два моих брата умерли. Осталось нас четыре брата и три сестры. На двух десятинах не прокормиться. Подрастали и уходили на заработки. Я с десяти лет пахал. От горшка два вершка, из-за сохи не видно, а пахал. Жал серпом недозрелый ячмень…