Экспаты

Павон Крис

Кейт сжала ладони Декстера, подчеркивая последние слова, — это был самый действенный компонент во всей ее многослойной истории, во всех просьбах о прощении.

— Я полагала, что всегда буду одна. Считала, что никогда не придется никому врать, никому, кого я люблю, потому что у меня никогда не будет таких людей. Я была молодая и ущербная, мне здорово досталось, и я даже не представляла, что когда-нибудь стану другой. Ты помнишь, что это значит — быть молодым?

Он кивнул, по-прежнему молча.

— Невозможно вообразить, как быстро это проходит!

Тогда казалось, что молодость будет длиться вечно. Но это всего лишь миг.

Женщина, сидевшая за столиком в другом конце кафе, громко всхлипнула.

— И, встретив тебя, я, конечно, не сказала, чем занимаюсь. Я тогда считала, что мы скоро расстанемся. Или я тебя через полгодика просто брошу, или тебе самому надоест со мной возиться — я такая закрытая, непонятная… И ты сам от меня избавишься. Совсем не думала, что у нас возникнут постоянные отношения, ведь до того у меня такого ни с кем не было.

Декстер внимательно смотрел ей в лицо.

— Но я ошибалась. Как потом оказалось, я влюбилась в тебя.

Внимание Кейт привлек мужчина, который вошел в магазин и бросил взгляд в ее сторону. Интересно, настанет день, когда она прекратит подозревать всех и каждого, кто просто проходит мимо.

— Я давно хотела тебе рассказать, Декстер. Пожалуйста, поверь. Я тысячу раз об этом думала. Почти каждый день, все то время, что мы с тобой знакомы. Но никак не могла выбрать подходящий момент, когда мне следовало тебе об этом рассказать.

Это был тот самый аргумент, которым он воспользовался прошлой ночью на балконе, — вполне оправданный, законный способ откровенно во всем сознаться, после чего они планировали устроить фальшивый выход с якобы чистосердечными признаниями, который и проделали с помощью нынешнего представления на радость федералам. И вот теперь, сидя в придорожном кафе, они возвращались к откровенности и интимной близости своего брака.

— Потом мы поженились, а я все еще не решалась тебе рассказать. Это было ужасно! Правда ужасно. Я полностью признаю — с моей стороны это просто чудовищно.

Декстер слабо улыбнулся — маленькая уступка с его стороны.

— Потом, когда родился Джейк… — Кейт сделала паузу, раздумывая, стоит ли сообщать ему все подробности и насколько полной будет ее откровенность по ее собственным критериям. — …Я перевелась в другой отдел, больше не занималась полевыми операциями, стала аналитиком, просто чиновником в Вашингтоне. Ты не знаешь, что это такое. Это похоже… это как в бейсболе, когда из игроков переходишь в тренеры.

Декстер когда-то был ярым бейсбольным болельщиком. Он снова улыбнулся Кейт — слабой, болезненной улыбкой, но так и не смог что-нибудь сказать. Словно лишился дара речи.

— В сущности, я бросила свою карьеру. Но оставалась в ЦРУ. Нам нужны были деньги, которые мне там платили, и страховка, а ты тогда мало зарабатывал.

Декстер поморщился; ей не следовало упоминать об этом. В Люксембурге, слава Богу, здравоохранение всеобщее и бесплатное.

— Как бы то ни было, — продолжала она, — я так и не собралась

все тебе рассказать. — Кейт не могла понять, злится он или нет; или, может быть, негодует, или просто в шоке. Гораздо позже она осознает, что лишь на это стоическое молчание и терпение он и был в тот момент способен. Он не имел опыта подобных противостояний, похожих, скорее, на очную ставку, да и сам ни от природы, ни в силу своей профессии не был склонен к хитростям и уверткам. Такое с ним могло произойти разве что случайно.

— А когда мы переехали сюда, я, конечно, ушла с этой службы. Но в тот момент зачем мне было рассказывать тебе правду? Да и как я могла на это решиться? Я лгала тебе десять лет. А теперь ложь закончилась. У меня были все причины считать, что отныне это несущественно, и с каждым днем таких причин становилось все больше. Так зачем мне было признаваться? Что это могло дать? Однажды, помню, ты сказал по поводу секретности дел твоего предполагаемого — а на самом деле несуществующего — клиента: если есть секрет, то это секрет для всех, и исключений из этого правила нет.

Декстер смотрел в другой конец зала, в пространство.

— Только я ошибалась, Декстер, теперь я знаю, что ошибалась. Мне следовало найти способ в какой-то момент все тебе рассказать. Но я не стала его искать. — Она пыталась изобразить на лице раскаяние, мольбу о прощении. — И мне очень, очень жаль, что не стала.

Теперь Декстер широко улыбнулся Кейт, и улыбка эта говорила о полном отпущении грехов и несколько надменном снисхождении. Такую улыбку человек пускает в ход, когда слышит важное признание и искреннюю просьбу о прощении. Улыбка терпимости, но одновременно и превосходства. Улыбка, словно говорящая: «Я готов принять твои извинения, но теперь ты передо мной в долгу».

Или по крайней мере такой она показалась Кейт в ту минуту.

Она еще полтора года будет определять истинный смысл этой улыбки, но на самом деле улыбка Декстера означала огромное облегчение. Это была улыбка человека, который наконец может перестать притворяться, будто чего-то не знает, хотя на самом деле давно уже в курсе дела.

Начался дождик, как обычно. Сперва несильный, он застлал туманом широкое окно, выходившее на шоссе. Потом громче застучал крупными каплями по стеклянной крыше атриума.

Перед зданием развернулась машина, на секунду осветив фарами глаза Декстера.

— И чем ты там занималась?

— В основном встречалась с разными людьми, — ответила Кейт. — И уговаривала их делать то, что мы — США или в крайнем случае ЦРУ — хотели от них. Убеждала.

— Каким образом?

— Давала деньги и информацию. Помогала сорганизоваться. Иногда угрожала тяжкими последствиями, если они не будут с нами сотрудничать.

— Какими именно?

— По большей части прекращением поставок того, в чем они нуждались. Денег, оружия или поддержки правительства США. Тем, что вместо них эту поддержку получат их соперники и конкуренты. Или деньги. Или оружие.