Ферма
Шрифт:
— В лес… К лошадям... На реку… В господский дом… — Ответы детей посыпались как горох. Я только качала головой, ожидая нужной подсказки, так как сразу отмела перечисленные варианты: в лес идти далеко и страшно, это он сам говорил, уговаривая меня, после проказ туда его не отправлять, видимо дома кто-то пугал малыша темным лесом. Лошади закрыты, холодно. На реке зимой делать нечего. Дом тоже отпадает, хотя было бы неплохо, если бы он пришел ко мне.
Маленькая Агнешка, внучка Миланы, которая до этого молчала,
— Ходить к стене… Нам нельзя ходить к стене.
Дети громко подтвердили ее слова. Ясно, и логично, и относительно близко.
Я повернулась, собираясь идти, но навстречу мне выскочила Милана.
— Ты куда голая? — раскричалась она на меня. — Давно не болела?! У-у, злыдня, хозяина нет, а ты болеть вздумала?!
Ничего я не вздумала. Но сейчас самое страшное сейчас — это мороз, который, все нарастает. А если мальчишка замерзнет?
Я сухо покачала головой и, не обращая внимания на громкие причитания Миланы, побежала в сторону стены. Толпа малышни кинулась за мной. Пришлось остановиться и приказать:
— Вы ждете нас здесь! Марина, ты тепло одета? — Склонив голову набок, девочка довольно кивнула. — Тогда пошли!
Позади остались жалобные просьбы детворы, взять их с собой. Мы с Маринкой почти бегом добрались до стены, что ровнялось подвигу, после дождя все пространство превратилось в зеркало, и даже просто идти было трудно.
— Куда же его занесло?.. — отдышавшись от пробежки, я размышляла вслух. Запыхавшаяся под толстой подпоясанной толстым ремнем шубой, Маринка глухо отозвалась:
— Мы еще летом сюда пробирались… тут полно земляники… — Тут она спохватившись, что болтнула лишнего, поспешила заручиться моим обещанием. — Вы же родителям ничего не скажете?
— Не скажу. Так что тут было?
Мы чуть сбавили шаг, чтобы разговаривать было легче.
— Что тут? Много земляники и… — Маринка на миг замолчала раздумывая. — Там есть трещина в стене. Над землей прямо. Ее за кустом не видно, но она довольно большая. Мы все на нее смотреть ходили.
Я покачала головой.
— Надо было взрослым сказать…
Маринка возмущенно фыркнула:
— Ага, нам бы досталось… и от родителей, и от хозяина.
Знакомая с подобным выбором не понаслышке, я не могла требовать от ребенка храброго признания, как оказалось, на которое сама была не способна.
— Ну да, ты права. Признаваться страшно.
Маринка часто закивала:
— А я че говорю… Теперь вспомнив о трещине, я думаю, что Славка туда и пошел. Ну… чтобы совсем уж в страшное место.
Я уже сильно замерзла. Потому спросила:
— Далеко до него идти? До этого страшного места?
— Не-а. Вон кусты видите? Там оно.
Не сообщи мне Маринке об этом «страшном» месте, я бы и внимания не обратила. Из земли вдоль каменного забора в трех
К моей большой радости надежды Марины оправдались. Славка оказался здесь.
Сжимая в серой шерстяной варежке какую-то грязную тряпку, прижавшись спиной к стене, он явно засыпал под большим кустом. Настоящий храбрец. Смогла бы я уснуть в упырских подвалах под домом? В самом опасном для меня месте? Очень сомневаюсь.
Однако Марина расценила это по-другому:
— А вот ты где! Мы тут с ног сбились тебя разыскивая! Вот достанется тебе от отца! — Она собралась хорошо отругать мальчишку.
Славка растерянно хлопал глазами, так как видимо совсем позабыл о такой страшной опасности, как папино наказание.
Я подхватила его на руки и сказала Маринке:
— Беги к Хольге, скажи, что все в порядке, путь не волнуются. Сейчас я его принесу.
Маринка послушно кинулась исполнять приказ, видимо ей тоже хотелось обрадовать испуганных родителей.
Отправив ее, улыбнувшись, я посмотрела на Славку.
— Ты очень храбрый, Слав… — Мальчишка, который совсем притих, от этих слов мгновенно встрепенулся, кивнул и даже собрался рассказать громко и в подробностях, какой он на самом деле смелый. Но я испортила будущий рассказ героя, сурово добавив:
— Но не добрый. Ты очень-очень злой.
Он опять притих, сжался, словно на самом деле стал меньше.
— Мама, папа, бабушка все это время горько плакали, думая, что ты погиб в лесу. Дети и взрослые по морозу бегали, искали тебя. Это очень жестоко. Особенно по отношению к маме.
— Она меня обидела… — едва понятно пробурчал он.
— Нет… Это ты ее обидел. По-настоящему обидел. До слез.
Славке стало жалко маму, и он тоже, хлюпая носом, горько расплакался, размазывая слезы кулаком.
Грустно вздыхая про себя и поражаясь чистоте его души, вот бы взрослые плакали от того, что обидели близкого человека, я принялась искать в карманах платок, чтобы вытереть зареванный нос, но в комбинезоне у меня ничего не было, и я обратила внимание на тряпку в его руке.
И в шоке остановилась. Это был заляпанный кровью платок, которым я перевязала рану Жоржу.
— Слав, а где ты его взял? — мягко спросила я, указывая на окровавленную находку.
Отвлекшись, мальчишка пробормотал:
— Возле трещины.
— Ты отдашь его мне? А то мама испугается, ведь он весь в крови.
Вдалеке показалась толпа людей. К нам спешили радостные родственники малыша.
Славка со вздохом протянул мне находку. Я вытерла ему нос. И сказала:
— Все больше не плачь. Не расстраивай маму. — Мальчишка кивнул.