Фрайдэй
Шрифт:
В тот день я вернулась к Старому Виксбергу, но сноска отнесла меня к «Плавучему театру», музыкальной пьесе, написанной в это время — и я провела остаток дня, разыскивая и слушая бродвейские мюзиклы тех счастливых дней, когда Североамериканская Федерация еще не развалилась на части. Почему сейчас не пишут такую музыку? Те люди, должно быть, хорошо развлекались! Я-то уж точно — я прокрутила одну за другой «Плавучий театр», «Принц-студент» и «Моя прекрасная леди» и отметила еще десяток, чтобы прослушать позже. (И это называется учиться?)
На следующий день
— Фрайдэй, что ты можешь мне сказать о влиянии Людовика Одиннадцатого на французскую лирику?
Я сощурилась на нее. — Это что, викторина? Людовик Одиннадцатый звучит для меня, как сорт сыра. Единственное французское стихотворение, которое я могу припомнить — это «Мадемуазель из Арментьера». Если его можно так назвать.
— Профессор Перри сказал, что спрашивать надо именно у тебя.
— Он тебе морочит голову. — Когда я вошла в библиотеку, папа Перри поднял голову от консоли. Я сказала:
— Доброе утро. Анна сказала, что вы хотели, чтобы она спросила меня о влиянии Луи Одиннадцатого на французскую поэзию.
— Да, да, конечно. Не могла бы ты мне не мешать? Тут очень хитрая часть программы. — Он снова опустил голову и замкнулся в собственном мире.
Обиженная и раздраженная, я набрала на клавиатуре Луи XI. Через два часа я вышла подышать воздухом. Я ничего не узнала о поэзии — насколько я могла сказать, Король-паук никогда не рифмовал «ton con» с «c'est bon» или покровительствовал искусству. Но я многое узнала о политике пятнадцатого века. Сплошное насилие. На ее фоне те небольшие переделки, в которых я побывала, выглядели как детские ссоры в яслях.
Я провела остаток дня, запрашивая французскую лирику, начиная с 1450-го года. Местами она была неплоха. Французский подходит для лирики, больше, чем английский — чтобы из диссонансов английского постоянно выжимать красоту, нужен Эдгар Аллан По. Немецкий не годится для лиризма настолько, что переводы на слух приятнее немецких оригиналов. Это не вина Гете или Гейне, это дефект уродливого языка. Испанский так музыкален, что реклама стирального порошка на испанском звучит лучше лучших вольных стихов на английском. Испанский язык так прекрасен, что многое из испанской поэзии воспринимается лучше, если слушатель не понимает смысл.
Я так никогда и не узнала, какое влияние Луи XI оказал на поэзию, если вообще оказал.
Однажды утром я обнаружила, что «моя» консоль занята. Я вопросительно посмотрела на главного библиотекаря. Он снова забеспокоился. — Да, да, у нас сегодня все переполнено. Гм, мисс Фрайдэй, а почему бы вам не пользоваться терминалом в вашей комнате? У него те же дополнительные клавиши, а если вам нужно будет проконсультироваться
— Вполне, — согласилась я. Мне нравилось приятное общество читального зала, но в своей комнате я могла раздеться, не думая о том, что смущаю папу Перри. — Что я должна делать сегодня?
— Господи. Разве нет такой темы, которая была бы вам интересна и заслуживала внимания? Я не люблю беспокоить Первого.
Я пошла в свою комнату и продолжила работу над французской историей со времен Людовика Одиннадцатого, оттуда перешла к новым заатлантическим колониям, оттуда к экономике, потом к Адаму Смиту, а от Адама Смита к политологии. Я сделала вывод, что у Аристотеля были здравые мысли, но Платон был претенциозным обманщиком, в связи с чем меня трижды звали в столовую, причем последний звонок включал в себя записанное сообщение о том, что дальнейшее опоздание будет означать всего лишь холодные ночные пайки, и живое сообщение от Голди, которая угрожала притащить меня за волосы.
Поэтому я быстро сбежала вниз, босиком и на ходу застегивая комбинезон. Анна спросила, что за срочную работу я делала, если даже забыла о еде. — Совершенно непохоже на Фрайдэй. — Она, Голди и я обычно ели вместе, с мужской компанией или без — постоянные обитатели резиденции были клубом, общиной, шумной семьей, и десятка два из них были моими «друзьями по поцелую».
— Совершенствовала мои мозги, — сказала я. — Ты видишь перед собой Крупнейшего В Мире Специалиста.
— Специалиста в чем? — спросила Голди.
— Во всем. Только спроси. На легкие вопросы я отвечу сразу; на самые трудные — завтра.
— Докажи, — сказала Анна. — Сколько ангелов может поместиться на острие иглы?
— Это легкий вопрос. Измерьте задницы ангелов. Измерьте острие иглы. Разделите А на Б. Численный ответ предоставляется студентам в качестве упражнения.
— Ловко. Какой будет звук, если хлопать одной рукой?
— Еще легче. Включите запись, используя ближайший терминал. Похлопайте одной рукой. Проиграйте результат.
— Попробуй ты ее, Голди. Ее так просто не возьмешь.
— Какова численность населения Сан-Хосе?
— А, это трудный вопрос! Я сообщу завтра.
Так я провела больше месяца, прежде чем до меня дошло, что кто-то (конечно, босс) на самом деле пытается заставить меня стать «Крупнейшим В Мире Специалистом».
В одно время действительно существовал человек, известный как «Крупнейший В Мире Специалист». Я наткнулась на него, когда пыталась найти ответ на один из многих глупых вопросов, которые поступали ко мне из самых необычных источников. Попробуйте вот что: переключите ваш терминал на «Исследования». Наберите последовательно параметры «Культура Северной Америки», «Англоговорящие», «Середина двадцатого века», «Комики», «Крупнейший В Мире Специалист». Вы должны получить ответ «Профессор Ирвин Кори». Вы обнаружите, что он занимался бессмертным юмором.