Гули
Шрифт:
– Берегите себя, Джон, - сказала она.
– И да благословит вас Бог.
– Я не буду скучать по этому месту, но я буду скучать по вам...
– и прежде чем он успел сказать что-либо еще, двери закрылись, оставив его наедине с крашеным металлом.
Лифт загудел, опускаясь. В детстве он боялся, что однажды спустится на лифте вниз и за ним откроется ад. Его мать, с обожженной красной кожей и рогами на голове, протянет руку и возьмет его к себе.
Двери лифта открылись, и он оказался в обманчиво большом вестибюле. Он затерялся в толпе людей, которые хаотично двигались по центральному переходу: пациенты, уборщики, техники, врачи в белых халатах и небритые ординаторы со стетоскопами на плечах. В нужный момент он выбрался из потока и уселся на очень неудобный стул, сделанный из хромированной
"Чего я жду?" - подумал он.
Здесь пациенты стояли или сидели в полной неподвижности. Все они были очень старыми. Женщин не было, только мужчины, согбенные и потрескавшиеся от возраста; из-за них вокруг было море морщинистых лиц, ввалившихся голов и потемневших от желтухи глаз. Некоторые передвигались с тросточками, ходунками на ножках и протезами конечностей. Один высокий худой мужчина, шаркая ногами, шел по проходу в голубой пижаме, халате и скрипучих шлепанцах, волоча за собой плазменную стойку на колесиках; трубка для внутривенного вливания свисала, как пуповина, из перевернутого флакона с прозрачной жидкостью и исчезала под рукавом его халата. Мимо проехал мужчина в инвалидной коляске на батарейках; мотор издавал звук, похожий на звук игрушечной машинки. Другой мужчина в инвалидной коляске с механическим приводом проехал в противоположном направлении; его правая нога отсутствовала ниже колена, и из закатанного рукава пижамы торчал только лысый бугорок. Джон заметил множество людей в инвалидных колясках - они стояли в ряд перед окнами, в проходах, возле пепельниц в форме тюльпанов, и на всех были изображены различные варианты расчленения. Казалось, что это состояние они унаследовали за борьбу с немцами. В довершение всего Джон увидел, как двое санитаров заталкивают каталку в грузовой лифт. На каталке лежал человек, у которого вообще не было ни рук, ни ног.
Подавленный, он встал и пошел по длинному Г-образному коридору прочь из вестибюля. Этот зал тоже был заполнен людьми, двигавшимися в обоих направлениях. Некоторые останавливались, чтобы поговорить, и это особенно бесило его. Ему хотелось оттолкнуть их с дороги. Женщина-охранник подозрительно посмотрела на него; затем он понял, что большинство из тех, мимо кого он проходил, пялились на него. Предыдущие годы, проведенные в отделении, помогли ему забыть о состоянии своего лица. Теперь ему придется приготовиться к тому, что на него будут пялиться всю оставшуюся жизнь.
По пути через больницу он прошел мимо столовой, переполненной людьми, и автомата с отвратительным запахом. На черной табличке в конце коридора было написано "Клиника медицинского обслуживания", а стрелка указывала вправо. В следующий момент он оказался перед странной палатой с номером 122.
Клиника представляла собой странную сеть коротких коридоров и закрытых дверей. Казалось, работала только треть люминесцентных ламп на потолке. Джон подошел к отделанной лексаном стойке регистрации и достал свое удостоверение ветерана. Это была красивая карточка - белый квадрат с фиолетовым треугольником и буквами "СВЯЗАННЫЙ С ВОЕННОЙ СЛУЖБОЙ". Он протянул свою карточку высушенной, как тростинка, секретарше с зеленым макияжем глаз и волосами цвета "металлик". Он удивился, как она может сидеть прямо, ведь каждая ее силиконовая грудь была размером с головку младенца.
– У меня назначена встреча с доктором Германом на одиннадцать, - сказал он.
Ее зеленые веки дрогнули. Она взяла карточку и застыла при виде его лица.
– Это вы сегодня выписываетесь?
– Да.
– Прекрасно, - сказала она.
Декольте у нее было открытое, и он представил себе соски, по окружности напоминающие кофейные чашки. Когда она начала что-то записывать в зеленом журнале регистрации, его стали беспокоить новые признаки. ПОЖАЛУЙСТА, НЕ КУРИТЕ, ПРИНИМАЙТЕ ЛЕКАРСТВА ТОЛЬКО ПО ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЙ ЗАПИСИ, ВООРУЖЕННЫЙ ЭСКОРТ ДОЛЖЕН ВПИСАТЬ ЗДЕСЬ СЕРИЙНЫЕ НОМЕРА ОРУЖИЯ. Перед ним висел плакат с надписью "ДОБРОЕ УТРО, СОЛНЫШКО", а под ним - рекламный календарь антидепрессантов. Противоречие было настолько вопиющим, что он едва не рассмеялся.
– Вы можете подождать в кабинете, - сказала секретарша. Ее груди слегка приподнялись, как воздушные шарики, когда она возвращала карточку.
– Вторая дверь направо, доктор Герман скоро примет
Кабинет был темным, затхлым и похожим на подвал. В нем не было окон. Переднюю стену украшала одна картина - причудливое переплетение темных тонов, без сомнения, работа какого-то пациента; Джон видел их повсюду и даже сам нарисовал несколько. Кушетки здесь не было; за многие годы он побывал в десятках кабинетов психиатров, но ни разу не видел такой, о которой говорилось в пословице. В углу стоял огромный рабочий стол промышленного серого цвета; горы книг и бумаг грозили завалить его. Письменный стол служил местом для демонстрации психотропных принадлежностей. Темно-синее пресс-папье в форме таблетки стелазина; термометр с галоперидолом; стаканчики для ручек и карандашей с названиями многочисленных лекарственных препаратов; рекламная листовка: "Что каждый врач должен знать об экстрапирамидности", пластиковый календарик с ксанаксом; и промокашка с рекламой Мелларила. В одном углу стояла вешалка с белыми лабораторными халатами, а в другом - старая пишущая машинка "Ройал" 440. Книжные полки, казалось, были разделены между книгами по психиатрии и антологиями американской литературы и поэзии.
Джон сел на плетеный стул справа от письменного стола. Рядом с ним стоял столик, на котором стояла необычная алюминиевая пепельница, набитая окурками. Его ноздри сморщились от запаха смолы.
Шеф психиатрической службы, казалось, скорее материализовался, чем вошел. Доктор Герман был строен и статен, и слишком эффектен для человека этой профессии. Его лицо избороздили тонкие морщины; темные волосы были скромно уложены и лишь слегка тронуты сединой. Он напомнил Джону кого-то, кто мог бы играть в шекспировской труппе или в историческом обществе.
– А, - сказал доктор Герман.
– Вы, должно быть, Джон, который живет наверху.
– Да, сэр.
– Пожалуйста, выслушайте меня. Я понимаю, как вы, должно быть, волнуетесь, но, боюсь, согласно правилам больницы, я должен провести с вами собеседование перед выпиской. Полагаю, это может показаться странным, что такое требование предъявляет врач, с которым вы никогда не встречались.
– Да, сэр, - сказал Джон.
– Хотя мои основные функции здесь связаны с амбулаторным лечением, для выписки пациента из палаты требуется мое окончательное разрешение, поскольку я также являюсь административным руководителем психиатрического отделения.
Джону было все равно. Он смотрел, как Герман садится, и думал о том, как неуместно выглядит доктор за захламленным столом. Создавалось впечатление, что кабинет принадлежал вовсе не Герману, а другому врачу.
Доктор Герман положил руку на закрытую папку с бумагами, которые, как предположил Джон, были его собственными медицинскими картами и историей болезни психиатра. Папка была очень толстой.
– Я ознакомился с вашим делом ранее, - сказал Герман. Он сидел прямо в кресле, как будто ему было неудобно. Джон подозревал, что именно из-за его лица доктору стало не по себе. Герман продолжал.
– Очень странно. Как вы планируете с этим бороться?
Откуда-то издалека он внезапно услышал тяжелые удары - это строители поднимались по крыше.
– Сэр?
– Я имею в виду, теперь, когда все кончено, как вы собираетесь начать новую жизнь?
– Я собираюсь все это забыть, - солгал Джон.
– Оставить все это позади.
– Другими словами, притвориться, что этого никогда не было.
– Да, - Джона позабавило, как старательно Герман старался не смотреть на него.
Доктор выдержал паузу.
– Теперь вы здоровы, Джон. Я признаю, что в данном случае это грубое выражение, но мы рассматриваем психические заболевания так, как дерматолог мог бы рассматривать сыпь. После проведенного лечения сыпь проходит. Таким образом, первоначальное заболевание больше не проявляется. Многие пациенты, ожидающие выписки, не решаются быть честными со мной, потому что считают, что в моей власти задержать их в последнюю минуту, если мое мнение расходится с мнением врачей отделения. Это совсем не так, пожалуйста, поймите это. Вы можете встать и выбежать из больницы прямо сейчас, и я ничего не смогу сделать, чтобы остановить вас. Мое окончательное разрешение - просто убедиться, что с вами все в порядке. Поэтому вы можете говорить со мной честно. Вы ведь сделаете это, не так ли?