Идущие в ночь
Шрифт:
Лесная тварь шевельнула корнями и без дальнейших разговоров шмыгнула под куст. Тут только я спохватилась.
— Э, стой! Корняга!
Пенёк нехотя высунулся из-за ветки, сверкнул на меня ягодками глаз.
— А в Каменный лес дорогу знаешь?
— Знаю, — скрипнул Корняга.
— Доведёшь?
— Доведу.
Я ехала, низко пригнувшись к холке Ветра, чтобы жеребцу легче было выбирать дорогу среди ветвей, и мне было странно.
Корнягу мы подобрали как нельзя вовремя. Вскоре после того тропа резко свернула на юг, и дальше наш путь
Странно мне было по двум причинам.
Во-первых, я ехала по незнакомому месту в достаточно странном товариществе. Вулх в магическом ошейнике, говорящий лесной пенёк и вороной жеребец, который спокойно воспринимает и одного, и другого — ещё позавчера я бы фыркнула и не стала слушать, если бы мне попытались рассказать, что под Четтаном случается и такое.
Я глянула вперёд, где в красноватом сумраке леса время от времени показывалась серая спина вулха. Серьёзный зверь. То-то при нашем приближении всё в лесу замирает. Лишь изредка шарахнется вверх по стволу испуганная белка — и снова тишина.
Хотя постороннему взгляду лес всегда кажется пустым. В лесу ничего не увидишь просто так, всё нужно разыскивать, выслеживать — что зверя, что птицу, что затерянное жильё или тропу.
Здесь и крылась вторая причина, по которой мне было странно. Как-то всё чересчур легко складывалось.
С первых же шагов встретить проводника, который доведёт до У-Наринны… Ох, не верю! Хотя… велел же старик ничему не удивляться? Магия, мол. Да какая тут магия? Договорился, небось, загодя с этим лесным чучелом обо всём — а мне не сказал, чтобы зорче по сторонам смотрела.
Впрочем, Корняга в проводники не навязывался. Сидел себе связанный в яме и тихо хныкал…
Кстати, надо бы у него кое-что выяснить по этому поводу.
— Слышь, Корняга!
Я скосила глаза на лесовика, и чуть не плюнула. Ну и рожа! Корни топорщатся, чёрные глазки из трещин коры зыркают, дуплецо рта щерится в кривой ухмылке… Так, наверное, люди и начали плевать через плечо. Кто-то первый оглянулся, увидел эдакую вот нечисть и плюнул. А нечисть сгинула почему-то. Интересно, почему?
— Что, госпожа?
Я вовремя спохватилась, а то спросила бы Корнягу, что с ним станется, ежели на него плюнуть. К джерху в задницу такие вопросы! Захочу узнать — плюну да посмотрю. А спрашивать надо о другом.
— Кто это тебя в яму посадил?
Тут я чуть не свалилась с коня от неожиданности. Все сучки-корешки на лесовике встали дыбом, как шерсть на спине разъярённого кота, и он трескучим шёпотом проскрипел:
— Враги!
— Доб!.. — выдохнула я, спешно хватаясь за шею Ветра, и только потом договорила: — …рая динна-заступница!
Ветер неодобрительно глянул на меня через плечо. Может, как и я минутой раньше — хотел плюнуть, но сдержался. Я примирительно похлопала его по холке.
— Ну, рассказывай, Корняга, —
— Нет их там, — буркнул живой пенёк.
Он завозился у меня на плече, выбираясь повыше и расправляя корни. Потом протяжно вздохнул и заговорил.
Говорят, в семье не без урода. Корняга давно и прочно был признан в своей семье самым что ни на есть уродом. Главным же его недостатком был рост.
Деревья, в отличие от людей, растут всю жизнь. А корневик рождается на свет деревом.
Дерево, которое при некотором стечении обстоятельств может когда-нибудь стать корневиком, людям хорошо знакомо и называется ведьминой гребёнкой. Крона его представляет собой беспорядочную охапку колючих сучьев, в которых всегда полно застрявших клочьев звериной шерсти, птичьих перьев, принесённых ветром сухих листьев и прочего мусора. За это дерево и получило своё название. Его семена — похожие на кленовые крылатки, только колючие — звери разносят повсюду, так что растёт ведьмина гребёнка в самых неожиданных местах. Дерево живёт нормальной растительной жизнью — ловит солнечные лучи, пьёт воду, старается задушить соседнюю поросль, бездумно шелестит листвой. И всё время растёт.
Наконец, через сотню-полторы кругов, ему приходит время умирать. Ствол начинает гнить и делается дуплистым, но мощные корни продолжают держаться за землю. Потом верхушка ведьминой гребёнки обламывается, и от дерева остаётся только пень.
Как правило, такой пень продолжает по древесному обыкновению тихо гнить, и ничего интересного с ним уже не происходит. Но иногда то, что казалось мёртвым — как кажется мёртвой неподвижная куколка бабочки — вдруг оказывается живым. В урочный час пень просыпается.
Корневики не знают, почему одни деревья умирают насовсем, а другие превращаются в разумные и способные к передвижению существа. Однако было замечено, что чаще становятся корневиками те пни ведьминой гребёнки, которым хорошо жилось ещё в виде деревьев. Если дерево росло на богатой почве, если ему доставалось вдоволь света и сладкой подземной воды, то после смерти от него остаётся солидный и могучий пень. Лесное племя корневиков знает в лесу все такие пни и присматривает за ними — с тем, чтобы прийти на помощь новорождённому корневику сразу после его пробуждения.
Появления на свет Корняги никто не ждал.
Ведьмина гребёнка, которая дала ему жизнь, была чахлым и замученным деревом, выросшим на самом краю глубокого оврага. В один из дождливых кругов сильные ливни размыли склон, и половина корней ведьминой гребёнки осталась висеть в воздухе. Деревце было молодым, оно приспособилось. Только вот навсегда стало кривым и корявым, да и размерами не вышло — не на что ему было расти, все силы уходили на то, чтобы выжить.
Как ни цеплялось за жизнь упрямое дерево, настал и ему черёд стать пеньком. И пенёк из него, понятное дело, получился маленький, кривой и корявый. Никому из корневиков и на ум не взбрело, что он может ожить.