Имя богини
Шрифт:
– Ты уверена?
– Я должна услышать ответы, на незаданные вопросы – только не свои вопросы, а их. – Она кивнула на камни могилы.
Человек высоко поднял бровь:
– Тогда, возможно, ты сильнее, чем я предполагал. Ты идешь не ради себя?
– Я иду во имя их...
Человек молчал очень-очень долго; казалось, что прошла не одна вечность, прежде чем он снова заговорил:
– Я не могу помочь тебе.
– Я знаю.
– Что ты можешь знать, дитя?
– Знаю, что из всех ныне живущих ты один можешь сделать то, что не под силу никому. Ты один можешь перенести меня прямо в храм. Ты один можешь запретить богам охотиться за мной.
– Да, – потрясение ответил человек.
– Я понимаю, что отвечать на мои вопросы тебе тоже нельзя, но один, наводящий...
– Валяй. – Он хотел, чтобы голос его прозвучал по возможности весело и бодро, но вышло тоскливо и ничего, словом, не вышло.
– Почему ты пришел?
– Это не совсем наводящий вопрос, дитя. Я бы охарактеризовал его как «вопрос в лоб».
Они опять надолго замолчали. В костре потрескивали сучья и со звоном рассыпались алые угли. Звук этот был приятен, и от него душа очищалась. Каэтана подобрала ноги, обхватила руками колени и уперлась в них подбородком.
– Ты читала Таабата Шарран? – неожиданно спросил ночной гость.
– Так и не удосужилась.
– Может, и к лучшему, – сделал он вывод. – Вина хочешь, самую малость?
– Хочу.
Он достал из складок плаща небольшую флягу в кожаном чехле.
– Из храмовых запасов, – пояснил человек.
– Украл? – лукаво прищурилась Каэ.
– Ну вот еще. Подарили, – с достоинством ответил он.
– Так ведь храм пустой. Кто подарил-то?
– Подарить всегда найдется кому, – туманно пояснил человек и спросил: – Ты пить будешь или выяснять происхождение напитка?
– И то верно.
Они пили, по очереди прикладываясь к фляге, и Каэ при каждом глотке вспоминала одного из своих спутников.
– Боишься? – спросил ночной гость. Каэтана надолго задумалась:
– Отвечу тебе так: я точно знаю, что все время оставалась сама собой. Завтра мне предстоит узнать, кем же я была все это время. Ты бы испугался?
Человек кивнул:
– Конечно да. Прости, я не смогу быть рядом с тобой.
– Донимаю, понимаю, – улыбнулась она, – вопросы профессиональной этики.
– Это ты о чем? – подозрительно спросил человек.
– Ни о чем. Я имею в виду, что мне и не требуется ничьей помощи. Завтра полностью мой день и только мое сражение. А теперь прошу тебя – уйди. Мне очень нужно побыть одной.
– И ты ни о чем не спросишь меня напоследок? – спросил вдруг человек с какой-то отчаянной тоской.
– Нет, извини, – твердо прозвучал в ночной тишине ее голос.
На поляне было уютно. Могильный холм казался каменистым пригорком, на котором расположилась отдохнуть очаровательная девушка. Лицо ее было безмятежно, волосы растрепались по плечам, а глаза смотрели спокойно и ясно. Тихо потрескивал догорающий костер. Человек поплотнее завернулся в свой плащ, ссутулился и шагнул в темноту, словно и не было его.
– Прощай, – сказала Каэтана после длинной паузы.
Она вытянула ноги, оперлась спиной о холм и смежила усталые веки.
Всю ночь ей снился ночной гость, только не в этом мире, а в том, из которого ее
Там человек в темном плаще выглядел совершенно иначе, только руки и глаза у него оставались прежними. Он водил Каэтану по парку, угощал сластями и рассказывал трогательные, страшные и смешные истории о каком-то Арнемвенде, который он сам и придумал.
Ей было десять лет. На ней было новое любимое платье, подаренное ко дню рождения, и она верила человеку с руками музыканта абсолютно во всем. Имени его она либо не помнила, либо вообще никогда не знала...
Как только небо позолотилось первыми лучами солнца, Каэтана поднялась и стряхнула с колен свежую землю. Несколько минут она стояла, потягиваясь и разминая затекшие мускулы, бездумно разглядывая коня, который, пофыркивая, щипал траву. Затем встряхнула головой и громко сказала вслух:
– А теперь нужно заняться делом.
Она в несколько минут оседлала своего вороного и двинулась в путь, жуя сухарь. Странное состояние владело все это время Каэтаной – она была безмятежно спокойной. Горе и скорбь нашли свое место в ее измученном потерями сердце – а на виду остались веселая улыбка и ясный взгляд. Она больше никуда не торопилась и совершенно ничего не боялась. Страх, как и горе, перешагнул ту черту, за которой он теряет свое влияние.
Все ее спутники встретили смерть лицом к лицу и ушли из этого мира достойно. Она бы предала их память, если бы сейчас стремилась сохранить жизнь и испытывала страх перед возможной опасностью. Ею владела одна-единственная мысль: дойти до Безымянного храма во что бы то ни стало. Не ради себя, ради них. Она несла в себе десятки незаданных вопросов. А маленький отряд по-прежнему был с ней, все рядом: и хохочущий белозубый Джангарай с двумя мечами крест-накрест за , плечами, и величественный Ловалонга, и двухголосое, двуглавое существо Эйя – Габия – близнецы-урахаги, и исполин Бордонкай со своей Ущербной Луной на плече, чью рукоять он ласкал, как стан любовницы, и маленький смешной человечек, мудрый альв, золотое сердечко.
Она ехала, не понукая коня, позволяя ему самому выбирать аллюр, и разговаривала, разговаривала, разговаривала... Она торопилась сказать им все, что не успела при их жизни: что любит их всех и бесконечно благодарна :им за дружбу, за тепло и любовь; заточто они без сожаления отдали за нее свои жизни. Каэтана не знала, что ждет ее в Сонандане, не предполагала, как доберется туда и какие препятствия встанут перед ней, но она точно знала, что нет на свете силы, которая сможет остановить ее, заставить свернуть с выбранного пути. Многократно сильная силой своих друзей, она могла выйти в одиночку против всех богов, которые посмели бы бросить ей вызов.
Единственной целью одинокой странницы на вороном коне оставался Безымянный храм, который испокон веков стоял на Земле детей Интагейи Сангасойи.
– Детей Интагейи Сангасойи, – прошептала Каэ – О чем ты догадался перед смертью, Воршуд?
Каэтана не слишком торопилась – она была уверена, что теперь, на последнем рубеже, боги тем более не оставят ее в покое. Оставалось только догадываться, чтб они придумают на сей раз.
Каэтана приподнялась на стременах, оглядывая окрестности. Громадный хребет Онодонги таял в голубизне неба y нее над головой. В вышине царили огромные гордые птицы, а снежная вершина, казалось, пронзала небо и устремлялась в глубины вселенной.