Инга
Шрифт:
Прищуриваясь на краешек солнечного диска, от которого поползли по воде змеи и полосы расплавленного света, Петр стал вспоминать другие состояния тонкого. Это как самые первые листья, когда они присаживаются на ветки зимних деревьев тончайшей зеленой кисеей, и мир кажется окунутым в зеленоватую воду. Всего два-три дня и нежность уходит, до следующего апреля. Еще так бывает вечерами после заката, очень коротко, если снег нетронут грубыми линиями, он плавный, тени ложатся без резких линий, будто плывут, и глазу не за что зацепиться, только расшириться, заболеть, в попытках объять все, что вокруг, сразу, целиком, до краев бескрайнего мира.
Снизу, с полусонной набережной послышались деловитые крики и стук молотка. Обрушилось что-то, под недовольную ругань. Солнце
Шел быстро, улыбался рассеянно, припоминая мелочи бессонной ночи. Внутри было спокойно и какое бы слово подобрать, сыто? Удовлетворенно и сыто, подумал и кивнул, радуясь, что слова подошли. Именно так. Будто поел вкусно и вовремя. И очень хорошо, что перед этим слегка поголодал, успел упасть духом, слегка разозлиться на мир, и даже испугаться. Нельзя кормить себя с запасом. Пусть будет этот легкий время от времени голод, иначе он заплывет жирком. А так — сама нашла, когда собрался уже (вполне по-стариковски, подумал о себе, кокетничая) просто пройтись по набережной, разглядывая гуляющих, а после уйти на скалы, сесть там, аки демон в изгнании, и следить за ходом небесных светил, и может быть встретить рассвет, если не разболится спина. Но тронула руку, и он, поворачиваясь, совершенно умилился ее виноватой мордочке, такой уже коричневой под гладкой белой стрижкой. Леночка-Еленочка, такая вся чка-чка, такая небольшая и тоненькая, один сплошной уменьшительный суффикс, ручки, ножки, коленочки, юбочка, маечка… Вернее, платьячко там какое-то, правильное очень, чудесно облегающее маленькие, почти детские грудки, да и не скажешь, что замужем — сколько там, семь лет, и дочери уже пять. Вспоминая, как вскидывалась под ним и как вдруг стали железными стройные блестящие ножки, обхватившие его бедра, снова умилился, радуясь, что идет один, и никто не видит, как складываются губы под аккуратно подстриженными усами. Тютютюшечка, загорелочка. Беленькая кошечка. Голод это, конечно, хорошо, но жаль, что уезжает сегодня, на дневном автобусе. Пусть бы вечерним, тогда можно было бы увлечь кошечку под сень. Хотя какая тут сень, вокруг тропинки протоптаны густой сеткой, за каждым кустом кто-то торчит, заниматься любовью не в доме, значит обязательно накормить чей-то жадный глаз. А хозяйка Тоня не сильно празднует, если ее квартирант кого-то приводит в комнату. Пару раз попробовал. Получил на завтрак несъедобную горелую кашу.
Петр расхохотался, отводя ветки. Нет уж, на следующее лето он сюда не вернется. Надо поискать место просторнее, и чтоб какая времянка стояла в густом саду, с отдельным входом, чтоб привести и упасть в очередной медовый месяц, ну ладно, пусть неделю, не вылезая из койки до полудня, гуляя по комнате без одежд, валяясь на сбитых простынях. А после уходить вдвоем на пустынный берег и там не одеваться тоже — пусть смотрят со скал те, кому повезло меньше. Милые летние удовольствия, бочоночек золотого меда, витамины, что продержат его длинной северной зимой, когда будет разглядывать в зеркале исчезающий загар, храня в себе воспоминания и перебирая их. А здесь — тесные улочки, где соседский дом стоит выше и потому весь Тонин двор на виду, а за окнами качаются ветки и время от времени слышны близкие голоса. И пляжик, галечный и тесноватый, выставка полуголых тел, ах, здравствуйте, как ваше здоровье, привет-привет. Идешь, а снизу провожают тебя внимательные взгляды. И все про все знают.
Наклоняясь, ступил под густые ветки, отвел их и вышел на извитую дорогу. У крашеного киоска гремела замком сонная продавщица, распахивая белые железные ставни. Рядом переминалась с ноги на ногу девушка, смуглая и темноволосая, ждала терпеливо, свесив руку с пустым пакетом, а другую сжимая в кулак, видно, приготовила деньги.
Вокруг уже все звенело и трещало, плакал ребенок за деревьями, смеялась мать, громыхая пластмассовой погремушкой
— Доброе утро, девчата! Хорошего дня!
Кивнул на кивок толстой продавщицы, подмигнул хмурой покупательнице, и прошел, не остановившись. Шел, по-прежнему пружиня суставы и хмурился, с ощущением внезапной помехи, будто жвачка пристала к подошве и приклеивает ногу при каждом шаге.
Киоск скрылся за поворотом, вместе с новыми зеленями окутали его утренние звуки маленькой улочки. А он, машинально выкручивая облезлую железную рукоятку на старой калитке, открывал, кивал Тоне, кинув несколько незначащих слов, и, выстраивая вдруг припомнившиеся мелочи, перебирал их, проходя через тесный дворик к колонке.
Глазами полыхнула, на темном лице, чуть не сожгла. Издалека подумал, совсем цыпленок, вблизи, ну, лет двадцать, наверное, барышне, ноги сильные, мускулистые, шея крепенькая, крупное лицо. И не глянул бы, но сама так посмотрела, вроде сейчас пырнет ножом и сядет рядом — оплакивать и себя после — тоже.
Это ее он видел пару раз, на скале, когда писал этюды. Смотрела мрачно, и исчезала на тропе, там многие ходят, верно, спускалась на пляж. А еще в парке, стояла за деревом, он тогда мельком подумал — ждет кого-то, ах, юг. И еще засмеялся, припомнив слова таксиста, который его вез в Лесное и балаболил без конца, масля глазами зеркало. А потом сказал с веселым надрывом, некрасивый, с тонкими кривыми ногами под широкими шортами, с впалой грудью и жиденькими потными волосиками на висках:
— Мне брательник говорит, да как вы там живете у своем этом Крыму, там же на каждом пляжу песок на три метра в глубину проебан, тьфу, дрянь какая.
И сложил сушеные губы куриной гузкой, брезгливо и одновременно сладко соглашаясь со словами брательника.
Петр тогда расхохотался в зеркало, говоря что-то о близости к природе, о том, что есть такие места, специально для этого созданные… Но насчет трех метров в голове засело, и после то веселился, а иногда злился, беря с собой покрывало поплотнее, чтоб на песок не ложиться. И с тех пор каждая женская фигурка виделась ему на таком песке лежащей.
Да. Он стащил рубашку и небрежно кинул ее на толстую выгнутую ветку. Покрутил блестящий от множества рук барашек крана и, набрав воды в горсти, с наслаждением плеснул в горящее лицо. Да, ее он и видел. Подумал еще, нет, показалось, она не любовника ждет. И выкинул из головы.
Вода кидалась из рук, швыряла себя на горячую кожу, и было это так здорово, сейчас казалось — да так же, как ночью, когда придавил Леночку-Еленочку к смятой простыне и зарычал, наполовину играясь, чтоб она испугалась, ах услышат… Да, свет Каменев, когда станешь совсем стариком, будешь вместо секса умываться ледяной водой, фыркать и рычать, наденешь семейники по колено и пойдешь лапать снег босыми ногами, как какой-то порфирий иванов. И следом засеменят последователи, преданно глядя…
Он забрал с ветки рубашку и пошел в дом, мимо Тони, что чистила за дощатым столом алычу, скидывая в помятый таз красные и желтые шарики с острым запахом лета.
— Успею вам варенья, Петр Игорич, — доложила, жарко разглядывая капли воды на плечах квартиранта, — будете зимой меня вспоминать, за каждой ложечкой! — и захихикала, быстро отрывая хвостики от ягод.
— Замечательно, Тонечка! А как насчет жареной рыбки? А то я как мальчишка, всю ночь прогулял, на дискотеке даже был.
— Неужто, плясали?
Он закивал с крыльца, услужливо подхватывая ернический тон беседы:
— Плясал, Тоня, как молодой.
— Ойй, да вы не смешите, про себя-то. Как молодой. Вы молодой и есть. Вон ни животика, ни морщиночек. Чисто спортсмен.
Петр сокрушенно вздохнул, выпятил живот, прищемляя складку загорелой кожи, показал хозяйке. Она зашлась мелким смехом. Осторожно вытирая жирно накрашенные глаза, ответила:
— Рыбка в холодильнике. Щас и погрею, если хотите. Нет? Ну, тогда к вечеру Саныч еще принесет, или вот Инку попрошу, она к нему сбегает. Ну, Инку, что вчера ж приносила, от Саныча.