Инга
Шрифт:
Зоя снова подхватила дочь под руку, повела ее дальше, извилистыми дорожками, плавно ступая красивыми ногами и с удовольствием разглядывая прохожих.
— Ее только пожалеть. С такой внешностью и всю жизнь променяла на воспоминания. Конечно, мой отец и твой дедушка Олег прекрасный был человек, но нельзя же укладывать на алтарь всю жизнь!
— Она еще меня растила, пока ты там… в столице, — тяжело сказала Инга.
— Ну и что? А кто виноват, что меня она родила так рано? Выше нос, Ини, смотри, ты выросла, не Венера Боттичелли, конечно, но вполне милая свеженькая девочка, загар какой прелестный. Вива
Зоя вдруг удивилась и, смеясь, осторожно влезла на валун, свисающий над сверкающей пропастью:
— Мне казалось когда-то, сюда полдня ходу. А мы с тобой за десять минут и дошли. Какое же тут все маленькое стало.
— Ты хотела секрет, — напомнила Инга матери, которая, изгибаясь, красиво стояла и махала вниз тонкой рукой, отягощенной индийскими серебряными браслетами.
— Что? Какой секрет? А. Это я так, чтоб бабушка меня не пилила. Иничка, ты меня простишь ли когда-нибудь?
Спрыгивая, говорила серьезные слова, и смеялась, посматривая по сторонам — видят ли, какая легкая, красивая, в свои тридцать четыре — на двадцать семь, не старше.
— Я тебя люблю, мам. Чего мне тебя прощать. Это ты к бабушке, за прощением. А я и так…
Зоя перестала улыбаться и, подойдя, обхватила понурые плечи дочери. Поцеловала в темную макушку.
— Как все по-дурацки, Ини. Я ведь честно хочу, чтоб сложилось. И чтоб ты приехала, хочу. А тут стали прыгать цены, и совершенно ни на что не хватает. А этот, помнишь, дядя Слава, я с ним приезжала, он три года обещал, что распишемся. И так и не развелся со своей. Потом просился, давай, чтоб все по-старому, чтоб он, значит, приходил, а знаешь, как это, когда вместо тридцать первого декабря всегда — второе января, а вместо восьмого марта — девятое. И по телефону шепотом, а потом громко так — ах, Василий, это я, значит, Василий… Иничка, я так не могу, и вот снова одна, а хорошие мужики все расхватаны, и даже такой, как Миша, он хороший, но женат и, вообще, посмотри, на кого похож-то…
— Мам. Ты не плачь. Ну, пожалуйста. Тебе ехать скоро, а ты плачешь, а я как тут останусь, год буду вспоминать, как ты плакала да?
— Моя честная Ини… Вот уж скажешь, так скажешь. Не хуже бабки твоей.
Зоя засмеялась, вытирая слезы на щеках так, как это делала сама Инга, кулаками. И та стояла напротив, смотрела, мучаясь, что вот нужно бы обнять самой, прижаться, а дурацкий характер, не умеет она… Надо хоть сказать.
— Ты мам, поезжай. И если он не разведется, гони его. Наплюй. Ты красивая, ты живи там. Хорошо живи.
— Ты моя добрая девочка. Вот и секретики, да? Вот и поговорили, о женском.
Зоя раскрыла сумку, выкопав платок, вытерла нос и глаза. Доставая кошелек, пошуршала бумажками, соображая.
— А знаешь. Я хотела тебе из Питера прислать, но давай лучше сейчас прям пойдем, на променад. Мало ли, вдруг я к твоему выпускному не соберусь. А надо, чтоб ты красивая.
— Мам, там же дорого все. Летние цены. Ну, хочешь, дай, я потом в Симферополь поеду, в универмаг. Получится в два раза почти дешевле.
Зоя решительно подняла подбородок, хватая дочкину руку.
— Пока ты соберешься, цены еще вырастут. Да и денежки
Инга засмеялась, сбегая за матерью по тропинке.
Два часа они провели в полутемных магазинчиках набережной, два прекрасных женских часа. Зоя перебирала летние платьица, прикладывала их к дочкиной майке, откидывала, вспоминая, что главное — будущий выпускной, и смеясь, тащила ее к вешалкам с кружевными лифчиками и трусиками. Болтала, рассказывая, что носят нынче в столицах, и что она Зоя, одобряет, а что ей ужасно не нравится. И как же хорошо тут на югах, можно всю зиму пробегать в осенних ботиночках, «а там, Ини, иногда такой морозище, хоть валенки натягивай, и не до красоты уже»…
И наконец, покачав на руке пухлый пакет, в котором лежали картонки с колготками, коробочки с трусиками, и глянцевая упаковка с тем самым депилятором, изрисованная турецкими надписями, остановилась перед обувными полками. Сказала задумчиво:
— Вива, конечно, права. Насчет туфелек. К тому платью они нужны. Особенные. А тут. Ини, ты слушаешь?
Инга подошла, отворачиваясь от светлого входа. Там, подпирая косяк и сунув руки в карманы, стоял Горчик, внимательно смотрел на Зою, таким взглядом, что Инге стало неловко за материно щебетание и за ее молодость. Взгляд парня прошелся по длинным ногам, распахнутой рубашке, помедлил на груди с тонкой золотой цепочкой и вернулся снова, к бедрам, обтянутым белыми шортами.
— Нужны бы светленькие, и легкие, но с каблучком.
— Тут нету таких, мам. Пойдем, а?
Зоя отвлеклась от полок, посмотрела на Горчика.
— Что, молодой человек, нравимся вам?
Инга горячо покраснела, чувствуя, как запылали уши. Сказала хрипло, вспоминая, как ловила его ночью, поднимаясь на цыпочки — поцеловать, ткнулась в губы, а он уворачивался и кажется, ругался.
— Мам, перестань. Пойдем.
— Да не переживай, ушел уже. Сам испугался. А что, бегает за тобой? — она толкнула дочь локтем.
— Он? — изумилась Инга, — да ты что?
— Неважно. Их сейчас таких будет у тебя вагон и маленькая тележка, поверь. Главное, почувствуй себя женщиной, Ини.
Она стояла совсем близко, говорила девчачьим сдавленным шепотом, и веяло от нее свежими какими-то духами. Инга качнулась в сторону, зашарила глазами по полке, надеясь отвлечь мать. И схватила сбоку повисшую на каблуке босоножку, всего-то подошовка и тонкая перепонка жемчужного серебра.
— Вот! — оглядела внезапную находку и вдруг обрадовалась, выкинув Горчика и материн шепот из головы, — смотри, ну вот же!
Зоя усадила ее на низкий табурет и, присев рядом, сама торжественно надела босоножки на пыльные ноги девочки.
— Встань. Потопай. Угу, пройдись. Прекрасно! Вот что-что, а вкус у тебя наш, мой и бабушкин. Среди этого хлама и такое нашла!
Поглядев на ценник, она с юмором закатила глаза, но быстро рассчиталась с продавцом и выскочила из темноты магазинчика, довольная, что покупки хороши. Весело пробираясь через негустую толпу гуляющих, щебетала, снова рассказывая о том, как «у нас там в Питере» и «а давай тряхнем мошной, Ини, да выпьем по холодному коктейлю, у Гамлета, гулять так гулять»… И вдруг замолчала, сжимая дочкину руку.