Институт
Шрифт:
– Да-да, разумеется, дел невпроворот, тайны и интриги, шестеренки внутри шестеренок, блохи есть у блох [31] и все такое…
Из комнаты отдыха с ужасными креслами, диваном и древним плоским телевизором на стене они перешли в коридор. На полу лежал толстый синий ковер (на Дальней половине дети иногда падали и ударялись своими драгоценными головами). Колесики каталки оставляли следы на ворсе. В целом коридор мало чем отличался от коридора общежития на Ближней половине, только все двери были заперты на замок. В одну из них кто-то барабанил с внутренней стороны, и доносились приглушенные крики:
31
Цитата из стихотворения Джонатана Свифта «Критики» (в переводе С. Маршака). «Натуралистами открыты/У паразитов паразиты,/И произвел переполох/Тот факт, что блохи есть у блох./ И обнаружил микроскоп,/Что на клопе бывает клоп,/Питающийся паразитом,/На нем – другой, ad infinitum».
– Айрис Стэнхоуп, – пояснил Хекл. – Она сегодня неважно себя чувствует, увы. Зато остальные недавно поступившие дети держатся молодцом! Вечером у нас очередной киносеанс. А завтра – салют. – Он хихикнул и опять потрогал уголок рта. Миссис Сигсби пришла в голову мысль, что доктор похож на Ширли Темпл.
Она провела рукой по волосам: лежат ли, не встали дыбом? С ними, конечно, все было в порядке. То, что чувствовала миссис Сигсби – едва заметная вибрация на голой коже, дрожание глазных яблок в глазницах, – было вызвано отнюдь не электрическим полем.
Они прошли мимо кинозала с дюжиной мягких кресел. В первом ряду сидели Калиша Бенсон, Ник Уилхолм и Джордж Айлз в красных и синих майках. Бенсон посасывала сладкую сигарету, а Уилхолм курил настоящую – вокруг его головы вился серый дымок. Айлз потирал виски. Бенсон и Айлз обернулись, заслышав шаги в коридоре, Уилхолм даже не пошевелился – так и смотрел в пустой экран. Быстро ему тут рога пообломали, с удовлетворением подумала миссис Сигсби.
Сразу за кинозалом, в дальнем конце коридора, находилась столовая – куда меньше той, что была на Ближней половине. Детей здесь всегда было больше, зато ели они мало: аппетит отшибало. Миссис Сигсби подумала, что какой-нибудь студент-филолог назвал бы это иронией. Сейчас в столовой было три человека, двое хлебали что-то вроде овсяной каши, одна – девочка лет двенадцати – просто сидела перед полной миской. Завидев их в коридоре, она сразу оживилась:
– Здравствуйте! Что это вы везете? Труп, да? Ее звали Моррис? Странное имя для девочки. А, наверное, Морин! Можно посмотреть? У нее глаза открыты?
– Не обращайте внимания, – сказал Хекл. – Это Донна. Сегодня она еще посмотрит кино, а затем, полагаю, отправится дальше. Уже на этой неделе. Впереди новая жизнь, светлое будущее и так далее. Ну, вы поняли.
Миссис Сигсби, безусловно, поняла. Есть Ближняя половина, есть Дальняя, а еще… еще есть дальняя половина Дальней половины. Конечная остановка. Миссис Сигсби снова дотронулась до волос. По-прежнему лежат. Разумеется. Она вспомнила свой трехколесный велосипед: однажды она каталась на нем вокруг дома и ощутила, как по ногам потекла теплая моча… Вспомнила порванные шнурки. И свою первую машину…
– Называлась «валиум»! – заверещала девочка по имени Донна. Она вскочила, опрокинув стул. Остальные двое без особого интереса подняли головы (у одного каша текла по подбородку). – «Плимут-валиум», я знаю! Господи, скорее бы домой! Господи, когда уже уймется голова!
Двое смотрителей в красной форме вышли… не пойми откуда. Да и какая разница, откуда
– Правильно, отведите ее к себе, – сказал Хекл. – Таблеток не давайте, она нам сегодня еще нужна.
Донна Гибсон, которая когда-то секретничала с Калишей Бенсон на Ближней половине, начала вопить и вырываться. Смотрители потащили девочку по коридору, волоча мысками кроссовок по ковру. Обрывки мыслей в голове миссис Сигсби начали угасать, затем исчезли. Однако вибрация на коже и в зубных пломбах никуда не делась. Здесь она была вездесущей, словно гул люминесцентных ламп под потолком.
– Все нормально? – спросил ее Стэкхаус.
– Да. – Только уведите меня отсюда поскорее.
– Если вам будет легче, я тоже это чувствую.
Нет, не легче.
– Тревор, можете мне объяснить, почему все трупы надо везти в крематорий именно через жилые коридоры?
– В Бобовом городе целые тонны бобов, – ответил Стэкхаус.
– Что, простите? – не поняла миссис Сигсби.
Стэкхаус помотал головой, словно пытаясь вытряхнуть непрошеные мысли.
– Прощу прощения. В голову какие-то глупости лезут…
– Да, да, – сказал Хэллас. – Сегодня в воздухе особенно много… посторонних сигналов, так сказать.
– Я в курсе, – буркнул Стэкхаус. – Оно само вырвалось, как будто…
– Как будто вы поперхнулись едой, – невзначай заметил доктор Хэллас. – А ответ на ваш вопрос, миссис Сигсби, звучит так: никто не знает. – Он хохотнул и потрогал губы.
Да мне плевать, только бы убраться отсюда поскорее, снова подумала она.
– А где доктор Джеймс?
– У себя. Ей слегка нездоровится. Тем не менее она просила передать вам горячий привет и выразила надежду, что у вас все замечательно, превосходно, тип-топ и так далее. – Он улыбнулся и вновь приставил палец к уголку рта, как Ширли Темпл: правда, я милашка?
В кинозале Калиша выхватила сигарету без фильтра из пальцев Никки, затянулась разок, бросила окурок на пол и растоптала. Приобняла Ника за плечо.
– Совсем плохо?
– Бывало и хуже.
– После кино полегчает.
– Угу. А потом наступит завтра. Теперь я знаю, почему мой папаша был такой злой с похмелья. А ты как, Ша?
– Нормально. – Действительно, голова почти не болела. Беспокоила только легкая пульсация над левым глазом. Сегодня она исчезнет без следа. А завтра вернется, но перестанет быть легкой. Завтра боль будет такая, что в сравнении с ней все похмелья отца Никки (и эпизодически – ее собственных родителей) покажутся цветочками. Упрямая долбежка – будто в голове засел злобный эльф и изнутри колошматит по черепу кувалдой. Ничего, стерпит. Никки страдает гораздо сильнее, Айрис – еще сильнее. И боль с каждым разом уходит все медленнее.
Джорджу повезло. Несмотря на сильный дар телекинеза, он почти не ощущал боли. Лишь слабую ломоту в висках и затылке. Но со временем ему станет хуже. Всем становилось хуже, всем без исключения. А потом? Палата А. Гул. Дальняя половина Дальней половины. Калиша пока не мечтала об этом, мысль о конце, полном уничтожении личности, по-прежнему внушала ей ужас, однако это ненадолго. Айрис уже перестала бояться. Большую часть времени она выглядела как зомби из «Ходячих мертвецов». Хелен Симмс довольно точно описала отношение Калиши к Палате А: мол, это в любом случае лучше, чем Штази-огоньки и адская головная боль без конца и края. Что угодно лучше.